Мы условились, что ожидать я буду в ближайшем зале для отдыха. Самое верное, если только не желаешь постоянно отказываться от приглашений на танец. Тем более что снова играли контрданс, а за ним должен был последовать и первый вальс.
«В прошлом году я провела его с Крысоловом», — вспомнилось некстати.
Во рту появился неприятный металлический привкус.
Чтобы отвлечься от раздражающих мыслей, я принялась снова разглядывать гостей. В зале для отдыха их оказалось немного. Одна из тех леди в розовом — разумеется, не Абигейл; мужчина в костюме охотника; какая-то снежная принцесса — девица в исключительно пышном белом платье и в короне; несколько пиратов, почти одинаковых и различающихся лишь комплекцией; наконец, долговязый «волк» из сказки и хрупкая леди в насыщенно-красной накидке… Костюмы у этих двоих оказались занимательные. Я, признаться, неприлично увлеклась, разглядывая причудливую вышивку на кроваво-алом бархате, когда вдруг ощутила на себе чужой взгляд.
Раньше мне казалось, что такое случается только в дурных романах: невыносимая тяжесть, которая появляется лишь потому, что кто-то смотрит на тебя. Столь сильная, что невозможно даже голову повернуть, а каждый вдох даётся с трудом. И вокруг плеч точно смыкаются чугунные обручи…
Резко запахло вербеной.
Тяжесть исчезла — не сразу, но спустя долгих тридцать ударов сердца. Я обернулась, однако успела разглядеть лишь край голубого платья. А затем позабыла и об этом, потому что раздался голос, искажённый металлической маской:
— Леди скучает?
— Скучать на маскараде в ночь на Сошествие — преступно, — отшутилась я, не раздумывая, и повернулась теперь уже в другую сторону, медленно, словно бы нехотя. Сердце жалко трепыхнулось и заколотилось быстрее; воздуха стало не хватать. — Да и в целом скука — для тех, кто не умеет занять себя.
— И чем вы занимаете себя, позвольте спросить?
Голос его был прежним, о, да. Но вот одежда… Если в прошлом году маскарадный костюм напоминал старинные алманские наряды, то теперь навевал мысли о гипси. Роскошь для бедных, граничащая с безвкусицей: коричневые брюки, ярко-зелёная рубаха, кожаная безрукавка, расшитый золотом пояс, высокие сапоги… И, в довершение — шляпа, украшенная павлиньим пером.
Не понять, что означает такой костюм, было невозможно. Как ни хочется иногда оставаться в неведении, порой это невозможно: снова и снова отворачиваешься от судьбы, а она со смехом обходит кругом и выплёскивает в лицо бокал, из которого ты отказалась пригубить.
Весьма жестоко, если задуматься…
А Крысолов глядел на меня и невозмутимо ждал ответа.
— Я? О… — Равно привычные и бессмысленные отговорки растворились без следа, и пришлось отвечать честно. — Любуюсь чужими костюмами. Некоторые из них… поражают.
И я даже не солгала.
Крысолов склонил голову к плечу:
— Не могу не согласиться. Ваш костюм как раз из таких. Леди Метель расцвела, и на смену холодным снегам пришла зелёная листва, живая и прекрасная. И это внушает надежду. Возможно, ложную, — добавил он едва слышно и протянул мне руку. — Скоро начнётся первый вальс. Я буду счастлив, если вы подарите его мне.
— В таком случае не могу отказать вам.
Мы вернулись в главный зал. Вскоре заиграла музыка. В танце Крысолов вёл мягко, бережно — куда осторожнее, чем раньше. Так, словно на плечах мы несли драгоценный и хрупкий груз. Каждый шаг отдавался в голове лёгким стеклянным звоном, тело постепенно становилось невесомым. Я не шла, а плыла, как во сне; кажется, запрокинь голову к потолку — и увидишь парящего под потолком двойника, перевёрнутого и полупрозрачного. А рядом скользили другие пары, отделённые от нас невидимой стеной. Розовый атлас, голубой шёлк, алый бархат, жёлтая органза — как дым, зелёная парча и вновь голубой шёлк… Сквозь вербеновый дурман просочилось ощущение призрачной опасности — и отрезвило меня.
— Нам нужно поговорить.
Когда Крысолов это произнёс, я едва не оступилась, потому что собиралась сказать то же самое. Но не сейчас, святые Небеса, не сейчас же!
— Говорить о чём-то серьёзном во время танца — непростительно.
— Что ж, слово леди — закон. Но я обязательно найду вас после бала, — пообещал он серьёзно.
— Вы не оставляете мне путей к отступлению, — улыбнулась я, хотя губы у меня точно онемели.
«Вот бы он исчез!» — подумалось внезапно. А логика безжалостно подсказала: даже если Крысолов действительно пропадёт сию секунду и навеки, положения это не исправит. Ведь корень бед лежит в моих собственных чувствах, на которые я не имею права, но сержусь почему-то на того, на кого направлены эти чувства.
Совсем как леди, которая склонна к бездумному расточительству, но злится не на себя, а на красивые шляпки и перчатки.
— Скорее, себе, — возразил Крысолов. И, когда я всё-таки сбилась с такта и покачнулась, теряя равновесие, спросил тихо: — Вам дурно? Может, вернуться?
— Мне? — Я даже рассмеялась. — Нет. Напротив.
И это тоже было чистой правдой.
