– Дам кувшин молока да кусочек пирога…
Воспоминания были мягкими, уютными. Теперь все будет хорошо. Теперь не нужно бояться и убегать.
Белоглазый приготовился ко второму прыжку, но сделать его так и не смог – старик выставил амулет перед собой. Монстр оскалился, пополз назад, как нашкодивший пес. Его задние лапы коснулись воды, он оглянулся. Бельма нащупали дом-плот и то, что было внутри. Все еще огрызаясь, он боком подполз ко входу, а секундой позже скрылся из виду.
Старик действовал быстро: оказался рядом с пологом, взялся за края массивной двери и с грохотом захлопнул ее, сверху нацепил еще один амулет, снятый с одежды, подул в трубку и высыпал ее содержимое на солому. Огонь схватился быстро.
В ушах Тима все звучала тихая колыбельная, без слов, только один мотив. Она успокаивала, придавала сил. Теперь все будет по-другому. Не хорошо и не плохо, просто по-другому.
Тим не чувствовал какой-то опасности, может быть, этот странный дедушка даже нравился ему. Они смотрели на дом-плот, объятый дымом. Внутри билось и в ужасе верещало существо.
Старик встал рядом. Рука все еще сжимала почерневший от времени амулет – выточенную из кости голову ворона. Его глаза затуманились, словно он смотрел вдаль и что-то вспоминал. Вспоминал, но не мог вспомнить. Наконец большой язык пламени вырвался из шалаша, зашипело, загукало, стало невыносимо жарко. Старик очнулся, потянул Тима, и они побрели прочь. Во мгле скрылось озеро, за ним – берег, последним исчез из виду пылающий дом-плот.
Осень разукрасила поселок в погребальные тона. Будто чья-то невидимая рука набросила темно-коричневую вуаль, заляпала грязью неказистые домики, магазины, дороги и заросшие бурьяном тропинки. Люди попадались тоже какие-то серые, безликие. Кто-то терся у обочины на велосипеде, кто-то толкал перед собой тачку, заполненную глиной.
Населения здесь было тысячи четыре, не больше. В начале девяностых народ массово переехал в Нижний Новгород, на триста километров к югу. А в нулевых остались только те, кто не успел или не сбежал вовремя.
Валерка не любил приезжать, хотя стабильно появлялся раз в несколько лет, именно осенью, на изломе прощальной сентябрьской жары, перед наступающими морозами. Деваться ему было некуда, жизнь не позволяла.
Он въехал в поселок ближе к ночи, по привычной разбитой дороге, которую не ремонтировали лет, наверное, сто. Только-только начали зажигаться фонари и огни в окнах домов. Валерка привычно подмечал взгляды прохожих, которые при виде его старенького синего «Запорожца» ускоряли шаг, старались быстрее заскочить во дворы или сворачивали в проулки.
Поселок на Валерку давил. Ладно бы летом, когда все вокруг зеленело, обочины оказывались усыпаны одуванчиками и ромашками (хотя когда он в последний раз бывал здесь летом?). А осенью выплывала вся эта грязь и серость, небо стелилось низко, на душе становилось уныло, хотелось покоя, который Валерка никак не мог заслужить. Осенью здесь было страшно и тоскливо.
Он выехал на небольшую площадь, где теснились стена к стене хозяйственный и продуктовый магазины, тут же рядками на тротуаре сидели бабки, продающие молоко и сыр, ягоды облепихи и мед. Уголок цивилизации. Когда-то давно на этой площади Валеркин отец продавал помидоры и картошку. Заднее сиденье отцовского «Запорожца» было забито мешками с овощами, а на багажнике красовалась наклейка: «Лучшее тепличное! Лучшее качество!»…
Он узнал в лицо двух старушек, с которыми дружила мать. Не померли еще. Они его тоже узнали. Одна взмахнула сухой старческой рукой. Донеслось:
– Чего явился, ирод?
Валерка не притормозил, только вжал голову в плечи, проклиная поселок, серость и старушек этих, которые были похожи на ворон, копошащихся в грязи воспоминаний в поисках ярких безделушек. Они словно играли в игру, затянувшуюся на долгие годы. Жители поселка его ненавидели, а Валерка приезжал, делал работу и уезжал.
Иногда казалось, что все эти старушки до сих пор не умирают только потому, что ждут его появления. День, неделю, месяц, годы. Вросли в лавчонки и стульчики, продают сгнившие семечки и свернувшееся кислое молоко. Ненависть, знаете ли, отлично продлевает жизнь.
Он бы и рад был никогда сюда не возвращаться, но что он вообще делал по своей воле последние тридцать лет? Ответ был прост – ничего.
Валерка свернул с площади и поехал вдоль неказистого парка, потом по извилистой дороге обогнул заброшенный ДК, выехал на родную улицу, где в тупике стоял дом.
Съехал с дороги на гравий, остановился у ворот.
На зеленой калитке кто-то написал краской: «Не подходить! Детоубийца!» Снова придется перекрашивать.
Валерка вышел, снял навесной замок. Калитка скрипнула. Он вошел во двор. Когда закрывал калитку, увидел лица в окнах дома напротив. Старик и старуха, лет под восемьдесят. Не умерли еще. За их спинами в глубине дома дрожали огоньки свечей. Электричества не было. Лица людей казались размытыми тенями.
