Что касается мозгов Вальки, то доля правды тут есть. Учителя шпыняли его за неуспеваемость, да и по жизни он… неблагополучный. Из тех детей, что живут в домах, где месяцами не топятся печки, где отец с матерью шарахаются по собутыльникам, а огороды не просто зарастают сорняками – неотличимы от лесных полян. Вот Валька точь-в-точь такой. Наверно, никто не смог бы сказать, что он ест, где спит, куда ходит вместо уроков. Появляется то с одного края села, то с другого; то махорку смолит, то вшей из волос вычесывает, то тырит свинцовые решетки из старых колхозных аккумуляторов.
Учителя ему грозят волчьим билетом. Наверное, так оно и будет – уж очень редко в школе появляется.
Валька опустился на колено, начал ковыряться во мху и вытащил оттуда гнилую шишку: всю поклеванную птицами, черную, рассыпающуюся в руках.
– Ну-ка! – Валька хитро поглядел на меня и стал подкидывать шишку на ладони. Раз. Другой. Третий. С чешуек осыпалась труха, и на его пальцах оставались следы вязкой кедровой смолы.
Мерзость, бр-р-р…
Знает, собака, что меня это раздражает.
– Кидай давай, гаденыш, – пробурчал я, поднимая колотушку.
Валька размахнулся, прищурился и быстро швырнул шишкой. На секунду она как будто уменьшилась, превратилась в маленькое сизое пятнышко, вращающееся, поблескивающее каплями смолы.
Казалось, этот момент был чем-то особенным: он отпечатывался в памяти, как фотоснимок: кедры, безоблачное небо, поднимающиеся из болот струйки пара, улыбающийся Валька и я с дубиной на плече, угрюмо глядящий на едва заметную точку в воздухе.
Меня обдало коричневой трухой. Руки надсадно заныли от дернувшейся колотушки, но я сдержался – не выронил ее, а аккуратно опустил битой в мох. Пару раз кашлянул и прикрыл глаза рукавом, от которого несло тиной и резким, почти звериным, потом.
– Крученый! – кричал Валька, притопывая на месте. – Попал! Эх, хорошо…
С деревьев взлетали испуганные птахи, сумбурно и неряшливо шлепая крыльями, словно вместо перьев у них была березовая кора или лиственичная дранка.
Лес покачивался от пробегавшего над ним ветра.
– Переполошили всех, блин, как из ружья…
– А че, ссыкуешь? – Валек ухмыльнулся, сгорбился, закатил глаза и вытянул трясущуюся руку. – Япи-и-ирь… придеть! Порветь усех! Идеть куриным следом по леса-а-ам, кро-о-овь ищеть…
Я злился на собственную усталость, на звенящих в уши комаров, на промоченные в мутной жиже кеды, но не смог не засмеяться, глядя на эту вешалку в резинках по колено. Умел Валек пародировать деда Васю – заслушаешься.
Деда Васю по всей округе знают, а может, и во всем районе: он мастер запугивать и такую жуть нагонять, что неверующие – и те крестятся. А Япирь – его любимая тема. Появилась она после давней истории, случившейся здесь, на Медвежьей лапе. Мне о ней родители рассказывали.
Дело было так: поехали как-то двое мальчишек из села за орехом и взяли с собой ружье на случай, если глухарь или рябчик по дороге попадутся. Тогда все так делали: птицу не приходилось по десять часов ждать в болотах, да и медведи еще водились – неспроста кедрач Медвежьей лапой называли.
Птиц они не нашли, но из ружья пострелять захотели, хотя бы по деревьям – посмотреть, как далеко пуля в ствол войдет, как разворотит кору.
Ружье стрелять не собиралось, и один мальчик решил проверить, что с ним не так. Он крутил его в руках, щелкал предохранителем, рассматривал капсюли патронов – нет ли где продавленного; нажимал на крючок. Все было в порядке. Но сколько ни нажимай – толку нет.
А потом вдруг ни с того ни с сего ружье выстрелило.
Прямо в голову мальчику.
Его друг испугался и бросился бежать. Таким он и появился в селе: запыхавшийся, плачущий, бормочущий под нос оправдания: «Я не виноват, он сам застрелился, я не виноват…»
Народ тут же побросал все дела и рванул в лес – забрать тело, пока не утащили звери. Но тела уже не было. Вместо него нашли кровавый след, тянущийся к болотам. А там отыскать хоть что-то не смогли даже собаки: крутились на месте, тыкались мордами в каждую кочку, но запах терялся среди трясины и мха. Целый месяц болото обшаривали дрынами и баграми, осматривали каждую лужу, бродили среди осоки… бесполезно. Еще через год вернулись – вдруг тело где-то всплыло, – но топи были пустыми. Медвежья лапа тянулась на юг тысячами километров кедра, сосны и листвяка, далеко, до самых Восточных Саян, и мальчик мог быть где угодно, унесенный медведями, зарытый среди полян или в темном ельнике… так что поиски прекратили, выкопали на сельском кладбище могилу и похоронили там его вещи.
Вот тут и начал дед Вася всех пугать. Дескать, жив еще парень, уполз он в болота, сделали они его Япирем, и бродит он теперь где-то там, выискивая жертвы.
Деда Васю костерили за длинный язык, но все равно побаивались ходить на Медвежью лапу – а вдруг? Увидеть там можно было только самых смелых, да и то, чуть дунет ветер, зашевелятся кусты – тут же мысль:
