Томас убрал удерживающую руку и с силой пихнул монаха вперед, в толпу студентов, а сам метнулся налево, в другой открытый коридор. Преследователи снова разразились ревом и воплями. Доктор Луций взывал к порядку, но тщетно. Томас слышал шаги. Заметив справа дверь, он распахнул ее. Уборная-лаваторий! Трое монахов примостились на каменных скамьях, шедших вдоль стен зловонного помещения, в дальнем конце которого виднелась сводчатая дверь. Монахи вытаращились на Томаса, но не смели пошевелиться. Англичанин ухватил одного за бороду и швырнул – с неподтертой голой задницей и всем прочим – на пол. Томас метнулся к дальнему концу комнаты, по пути опрокинув второго клирика. Преследователи хлынули в лаваторий, налетели на упавшего монаха, а Томас выскочил из уборной. Снаружи задвижки не оказалось. Далее шел коридор с дверями по каждой стороне. Монашеские кельи? Томас бежал изо всех сил, проклиная старую рану в ноге, из-за которой был не так быстр, как прежде, но ему удавалось держать преследователей на расстоянии. Он вылетел через дверь в дальнем конце, но засов на ней располагался только изнутри. Томас угодил, судя по всему, в прачечную, поскольку тут находились большие каменные чаны, кувшины и кипы одежды. Он сбросил одежду на пол, толкнул дальнюю дверь и оказался в обнесенном изгородью садике для целебных растений. Внутри никого, но и выхода нет, за исключением двери, которой он только что воспользовался, а в коридоре крики, все ближе и ближе. Дождь усилился. По одной стороне садика шел высокий забор; Томас подпрыгнул, ухватился за верхний ряд камней и благодаря натренированным мускулам лучника подтянулся. Потом забросил ногу, оседлал стену, встал и побежал по широкому парапету туда, где забор примыкал к покатой черепичной кровле. Когда преследователи высыпали в садик, он уже взбирался по кровле. Из-за дождя черепица стала скользкой, и за пару шагов до конька крыши Томас споткнулся.
– Вижу его! – с восторгом заорал ирландец Кин. – В сторону кухни бежит!
Томас отодрал кусок черепицы и швырнул им в студентов, потом еще одним. Кин смачно выругался, пригнулся, а затем Томас перевалил через конек и скрылся из виду, но слышал, как школяры вопят и улюлюкают, предавшись охотничьему азарту. Гнать англичанина-еретика было гораздо веселей, чем обсуждать четыре главные добродетели или необходимость крещения младенцев.
Мимо Томаса просвистел арбалетный болт; обернувшись влево, он заметил человека в ливрее городского стражника, который перезаряжал арбалет, стоя на помосте рядом с церковью. Черт! Томас сел на конек, потом съехал по скользкому склону, пока ноги не уперлись в невысокий каменный парапет.
– Он на рефектории![19] – крикнул кто-то.
Томас оторвал еще кусок черепицы и забросил его высоко и далеко, сквозь пелену дождя и поверх крыши, не заботясь, где упадет снаряд. Послышались стук удара и звон осколков.
– Туда! – раздался голос. – Он на доме капитула!
Ударил колокол, потом еще один, а на противоположном скате крыши Томас услышал шаги. Он огляделся по сторонам и, не обнаружив удобного пути, осторожно перегнулся через низкий каменный парапет. Внизу оказался другой садик, густо засаженный фруктовыми деревьями.
– Налево! – раздался голос где-то за спиной.
– Нет, он в эту сторону ушел! – Это кричал ирландский студент Кин, и весьма уверенно. – Сюда! – гаркнул школяр. – Я заметил ублюдка!
Томас слушал, как затихает шум погони. Кин увел преследователей совсем не туда, но опасность еще не миновала. Пришло время слезать с крыши. Томас решил рискнуть и спуститься в садик. Беглец перекинул ноги через парапет и посидел немного в неуверенности, потому что высота была изрядной, затем счел, что выбора нет. Он спрыгнул, пролетел сквозь цветы, ветви и мокрые листья. Приземление было жестким, его бросило вперед, на руки. Правую лодыжку пронзила резкая боль, и Томас стоял на четвереньках, прислушиваясь к звукам погони, замиравшей вдали. «Выжди, – подумал он. – Выжди и дай охотникам уйти подальше. Жди».
– Этот арбалет нацелен тебе в спину, – раздался голос позади и совсем близко – Будет больно. И еще как.
«Какая гениальная идея избрать аббатство Сен-Дени в качестве места, где орден Рыболова соберется для бдения и священного обряда посвящения!» – подумал отец Маршан. Здесь, под высокими каменными сводами крыш, в вечернем свете, льющемся через роскошные витражи, перед алтарем, уставленным золотыми сосудами и блестящим от серебра, рыцари ордена Рыболова преклонили колени для благословения. Пел хор, мелодия казалась печальной, но воодушевляющей, мужские голоса то взлетали, то ниспадали, наполняя огромное аббатство, где покоились в своих каменных гробницах короли Франции, а на алтаре ждала орифламма. Орифламма являлась французским боевым штандартом – большой флаг из алого шелка, реявший над королем, когда тот шел в битву. Знамя было священным.
– Это новая, – буркнул Арнуль д’Одрегем, маршал Франции, своему спутнику, лорду Дугласу. – Прежнюю чертовы англичане захватили при Креси. Теперь, наверное, задницы ею подтирают.
