– Бессьеру, насколько я наслышан, нужна некая реликвия, – ответил д’Одрегем. – Кардинал верит, что она обеспечит ему папский престол, а папский престол – это власть. И если он станет папой, друг мой, лучше иметь его в числе союзников, чем врагов.
– Но возвести Скалли в рыцари, Господь милосердный! – Дуглас расхохотался.
И все-таки Скалли был там, у подножия высокого алтаря, и преклонял колено между Робби и рыцарем по имени Гискар де Шовиньи, бретонские поместья которого отобрали англичане. Де Шовиньи, как и остальные собравшиеся, заработал европейскую славу турнирными подвигами. Отсутствовал лишь Роланд де Веррек, и отец Маршан по всей Франции разослал людей на его поиски.
Это были лучшие бойцы, которых кардинал мог завербовать, величайшие воины, те, кто вселял ужас в противников. Теперь они станут убивать во имя Христа – или, по крайней мере, кардинала Бессьера. В небе растаяли последние лучи солнца, и витражи потемнели. На многочисленных алтарях аббатства горели, мерцая, свечи, а священники бормотали молитвы по усопшим.
– Вы избраны, – обратился отец Маршан к облаченным в доспехи мужам, преклонившим колени перед алтарем. – Вы избраны, чтобы стать воинами святого Петра, рыцарями Рыболова. Задача ваша нелегка, но наградой вам будет небо. Грехи ваши прощены, вы свободны от всех земных клятв, и вам дарована сила ангелов, чтобы одолевать врагов. Вы выйдете отсюда новыми людьми, связанными друг с другом узами верности и священной присягой – с Богом. Вы Его избранники, будете исполнять Его волю, и однажды Он примет вас в раю.
Робби Дуглас ощутил прилив искренней радости. Он так долго искал свое предназначение. Пытался обрести его в обществе женщин или в дружбе с воинами, но знал, что грешен, и понимание этого делало его несчастным. Он предавался азартным играм и нарушал данные обещания. Робби ощущал себя слабаком, хотя обычно внушал страх противникам в схватках. Он знал, что дядя презирает его, но сейчас, перед сверкающим алтарем и под торжественный голос отца Маршана, чувствовал, что спасен. Он стал рыцарем Рыболова, у него теперь есть поручение Церкви и обещание награды на небесах. Душа его воспарила в этот торжественный миг, и Робби поклялся самому себе, что будет служить этому воинскому братству всеми силами души и тела.
– Оставайтесь здесь и молитесь! – приказал им отец Маршан. – Ибо завтра мы приступаем к исполнению нашей миссии.
– Слава Всевышнему, – промолвил Робби.
Тут Скалли испустил газы. Звук заметался между стенами аббатства, отказываясь затихать.
– Черт! – выругался Скалли. – Жидковат получился.
Орден Рыболова принял посвящение и выступал на войну.
– Секрет в том, чтобы вложить болт в желоб, – сказал Томас.
– Болт?
– Стрелу. Штуку, которой стреляют.
– Эх! – воскликнула женщина. – Так и знала, что что-то забыла. Такое случается, когда стареешь. Начинаешь забывать. Муж показывал, как пользоваться этими штуковинами, – она положила арбалет на деревянную скамеечку между двумя апельсиновыми деревьями, – но я ни разу не стреляла. Хотя пристрелить его самого меня так и подмывало. Прячешься?
– Да.
– Сыро на улице. Зайдем в дом.
Женщина была старой и сгорбленной, настоящая карлица – едва доставала Томасу до пояса. Лицо у нее было умное, морщинистое и смуглое. На ней был убор монахини, но поверх него красовался дорогой плащ из малиновой шерсти с оторочкой из горностая.
– Куда я угодил? – осведомился Томас.
– Ты спрыгнул в монастырь. Монастырь Святой Тавифы. Полагаю, мой долг поприветствовать тебя, так что добро пожаловать.
– Святой Тавифы?
– Ее преисполняла страсть к благим деяниям, как говорят, поэтому наверняка она была ужасной занудой.
Старуха вошла в низкую дверь. Следуя за ней, Томас прихватил арбалет. Это было прекрасное оружие с инкрустированным серебром ложем из темного каштана.
– Он принадлежал моему мужу, – пояснила женщина. – Не так много от него осталось, поэтому я сохранила арбалет на память. Не то чтобы мне сильно хотелось вспоминать о супруге. На редкость мерзкий тип, как и его сын.
– Его сын? – спросил Томас, кладя арбалет на стол.
– Ну и мой тоже. Граф Мальбюиссон. Я вдовствующая графиня этих земель.
– Миледи, – произнес Томас с поклоном.
– Господи помилуй! Манеры еще не позабыты! – весело воскликнула графиня, потом уселась в щедро уснащенное подушечками кресло и похлопала по коленкам.
