После я узнал, что они ходили к местным властям города Якутска в поисках работы, чтобы не ехать дальше на север. Довольно странно, но работу они нашли, и им разрешили остаться в городе вместе с семьями. Такое неожиданно покладистое отношение со стороны властей объяснялось тем, что все вновь прибывшие хорошо говорили по-русски и многое умели делать: из-за войны в Якутске не хватало рабочих рук. Конечно, в тот момент никто не знал, как этим людям повезло.
Я мог бы тоже отправиться в город и тоже, несомненно, нашел бы работу. Но не осмелился оставить Рахиль, маму и детей одних. Я не знал, когда пароход поплывет дальше, и боялся, что они могут уплыть без меня. Я не решился рискнуть и позже горько сожалел об этом. Но после драки кулаками не машут.
Эти события ясно показали, как много зависит от случайностей в системе, в которой мы оказались, и как от этих случайностей зависят судьбы людей.
К этому времени последняя надежда на то, что нас отправят в Соединенные Штаты Америки, рухнула. Если бы это было не слухами, а правдой, то власти никому бы не разрешили остаться в Якутске.
На двух баржах, которые тянуло буксирное судно, мы уплывали все дальше на север, и после Якутска пейзаж резко изменился. Вдоль берегов мы уже не видели полей, а только леса и скалы. Постепенно лес стал редеть. По берегам была только скудная низкорослая растительность. И появилась тундра: унылые, суровые пейзажи. Хотя был еще август, но стало заметно холоднее.
Эта часть нашего долгого пути запомнилась одним событием, которое навсегда врезалось в память. Мы стояли на палубе баржи. Солнце у края горизонта бросало слабые красновато-золотистые лучи на серый, безжизненный ландшафт с одинокими, жалкими низкорослыми деревцами. Это было печальное и угнетающее зрелище, а когда я увидела в отдалении склоны гор, покрытые снегом, не растаявшим за короткое и холодное лето, меня охватило отчаяние. Мне казалось, что это конец всего живого, конец Земли.
Мы стояли, глядя на этот удручающий ландшафт, когда, вдруг, кто-то запел:
Это молодые мужчины и женщины пели «Хатикву», что значит «Надежда», песню, которая теперь стала национальным гимном Израиля. В ней поется о тысячелетней надежде евреев стать свободным народом и жить в своей стране, о неутолимой тоске по Иерусалиму и горе Сион.
Молодые люди запели, не сговариваясь, и, думаю, всех нас охватило чувство братства и единения. Все больше голосов присоединялось к песне о солнечной обетованной стране, пока баржа, качаясь на волнах, плыла между враждебных безжизненных берегов к Северному Ледовитому океану.
В атмосфере безнадежности и отчаяния песня дала нам надежду. Ни наши охранники, ни литовцы не знали, о чем мы поем, и что нашей песней мы выражаем протест. Это была только наша песня. У нас можно было все отнять, но только не мысли и чувства, которые «Хатиква» пробуждала в нас. Они принадлежали только нам, и никакая власть не могла отнять их у нас.
Многие пели со слезами на глазах. Надежда и те чувства, которые мы вложили в песню, объединили нас со многими поколениями евреев, которые оказывались в подобных ситуациях. Многие из этих молодых людей увидят свою мечту осуществленной. В конце шестидесятых и в начале семидесятых годов многим из них разрешили уехать из Советского Союза в Израиль, где они теперь и живут.
Мы еще долго стояли на палубе, и песня еще продолжала звучать в нас, даже после того, как она стихла. Мы были все разные, у каждого свои корни и разное восприятие мира, и разные судьбы. Но, несмотря на все различия, в те минуты песня связала нас невидимыми узами истории нашего народа. Наша судьба — это всего лишь несколько строчек на одной из страниц книги истории нашего народа.
Несколько раз буксир причаливал к берегу в маленьких деревнях и поселках, и многим семьям приказывали выгружаться. Казалось, что определять нашу дальнейшую судьбу разрешили нашим охранникам. Никто не интересовался нашим мнением, да мы ничего и не могли сделать, столкнувшись лицом к лицу с безжалостной властью. Конечно, мы пытались понять, на основании чего отбирались люди и почему их высаживали барж в разных местах. Но в решениях и в действиях функционеров НКВД трудно было найти какую-либо логику.
Ландшафты становились суровее и мрачнее. Создавалось впечатление, что оставшихся на баржах людей решено было наказать суровее всех за преступления, которые никто из них не совершал. После Якутска нас охраняли без особой строгости: было очевидно, что никто не рискнет бежать в этих диких местах.