— А что, Шнелль, как я понимаю, ты нанялся теперь в другое войско?
— Ты понимаешь верно, — отозвался Хельмут.
— И там хорошо платят?
— А что? — усмехнулся немец. — Ты тоже хотел бы сменить нанимателя?
— А почему бы и нет? Ляхи мне поперек горла, служба здесь — паршивее некуда, да еще обозы стали приходить с перебоями и начинает не хватать еды. Ляхи тащат из города, что только можно стащить, и русские уже голодают, а значит, вот-вот может начаться бунт. Да и здесь, в Кремле и Китай-городе, похоже, скоро будет голод. Эти семеро бояр, которые утверждают, будто они тут властвуют, не знают толком даже, кто из русских войск остался им верен, а кто готов сбежать в Калугу к самозваному «царевичу Дмитрию» или в этот Ни-же-город, в ополчение. Я на такие условия службы не согласен. А попробуй — уйди!
Немец несколько мгновений размышлял, потом произнес с сомнением:
— Ты был назначен в караул вместе с поляками, значит, служишь в польской хоругви и в польском полку, — проговорил он. — А это означает, что они оказывают тебе особое доверие.
— Да ничего подобного! — воскликнул Якоб и тотчас, приняв самое сосредоточенное выражение лица, в очередной раз отозвался на оклик стоявшего возле пороховых погребов караула. — Я попал в польский полк почти случайно: пришел сюда еще с несколькими парнями: наша-то хоругвь при взятии Смоленска была вся перебита и мы не стали ждать, покуда Вейер переформирует полк, а просто ушли к Москве с каким-то обозом. А тут как раз формировали гарнизон, или переформировывали — поляков вообще невозможно понять, как они устраивают свое войско! Ну вот, мы пришли, и нам тут же предложили занять свободные места. Мне это место и досталось, потому как я очень неплохо говорю по-польски. Где тут особое доверие-то? Да, они в грош не ставят нас, наемников! Только норовят сунуть в те места, где вернее всего убьют. Так что я даже обрадовался, что попал в хоругвь к ляхам, а не к своим. Но сейчас меня уже тошнит от этих чванливых зазнаек…
— Ну-ну! — голос Хельмута по-прежнему выдавал сомнение. — Да ладно, что там, сам такой был? Тоже на них под Смоленском насмотрелся! Хотя, по-настоящему, твои речи убедительно звучат. Но было бы еще убедительнее, если бы ты таким образом не пытался спасти свою жизнь, дружище!
— А что в том плохого? Конечно, я хотел бы остаться в живых, как и любой из вас. Служить русским мне уже приходилось: я ведь был в армии Делагарди и неплохо колотил ляхов, пока армия не стала разваливаться на глазах и половина наемников не перебежала к тем же ляхам. Ну, и я перебежал, а куда было деваться? Вы-то с приятелем к кому нанялись? К русским ведь?
— Я сам русский! — сказал Михаил. — А служим мы в ополчении у князя Дмитрия Пожарского. Подойдет?
Швед живо обернулся к воеводе:
— Я бы не против. В самом деле — возьмете?
— Посмотрим, — Шейн обменялся с Хельмутом выразительными взглядами. — Пока об этом рано говорить, потому что умереть, приятель, вскоре можешь не только ты. Пожалуй, мы в такой же… ну, почти в такой же опасности.
Разговаривая, они подошли к монастырю. Его освещенные фонарями ворота нарисовались в круговерти постепенно разыгравшейся вьюги как-то сразу, словно их не было, и вдруг они появились. Будто в сказке. Тем более, что и вокруг все казалось сказочным: тускло освещенная, довольно широкая площадка перед монастырской стеной, старательно расчищенная от снега, так что по краям ее высились солидные сугробы, но уже вновь заметенная, занесенная поземкой и начавшим усиливаться снегопадом.
Сами монастырские стены и купола храмов за ними уже не виднелись, а угадывались в темноте, когда кусочек луны вдруг показывался меж облаками.
Этот монастырь когда-то, двести пятьдесят лет назад, выстроил Великий князь московский Иван Калита, тот, что расширил Кремль и обнес его новыми мощными дубовыми стенами. Обитель и ее храмы тоже были тогда из дерева и, спустя несколько десятков лет, почти дочиста сгорели. Их возвели снова, потом они вновь пострадали от огня, и вот уже великий Государь Царства Московского Иван Четвертый, прозванный Грозным, перестроил Кремль и монастырь в камне, призвав для строительства церквей итальянских архитекторов. Храм во имя Архистратига Михаила, прекрасный, белокаменный, как ныне и почти все здания Кремля, возвышался и царил над другими постройками обители, вызывая восхищение даже у иных поляков, которым не нравилась Москва и все, что в ней было — но не признать великолепия этого каменного чуда не могли и они[39].
У ворот стояли двое стражников с пиками, третий же прогуливался взад и вперед вдоль стены. Все они были облачены в широкие бурнусы, наброшенные поверх тулупов, но, тем не менее, успели замерзнуть и встретили смену караула громкой бранью.
— Еще чуть дольше, и мы тут превратились бы в три больших сугроба! — рявкнул старший караула, у которого на пике болтался флажок десятника. — Хорошо сидеть у теплой печи, да? А может, вы развлекались с какой-нибудь русской замарашкой? Куда как приятно! Чтоб вас самих сменили только на заре и у вас отмерзло то, что вашей красотке так понравилось!
