— Великий грех на мне! — Михаил склонил голову. — Вся рать моя пала, все погибли! А я, подвигший их до последнего сражаться, я-то жив!..
Патриарх приподнял голову и вдруг ласково коснулся руки молодого человека своими бескровными пальцами:
— Может, благодаря тебе да ратникам твоим, раб Божий Михаил, и восстает теперь Русь матушка. Кабы все смирились, так не на чем было бы ей ныне стоять. Я молился за тебя, видал во сне, как поляки тебя, раненого, в плен взяли, как каленым железом жгли. Просил со слезами Небесного твоего покровителя, Архистратига Небесных Сил, чтоб он сохранил твою жизнь. И, видишь, он это сделал! И он же тебя сюда привел, в обитель свою святую, чтоб меня, бедного грешника, в последний час утешить и глаза мне закрыть.
Воевода сжал руку Владыки и произнес, как мог твердо:
— Не за тем, отче, мы шли сюда, чтобы увидать твою смерть. Мы вызволим тебя отсюда. Сейчас поесть дадим, а после выведем, надо — вынесем на руках. Полковник — наш пленник, и с его помощью мы выйдем за пределы Кремля, а уж там нас встретят! Укрепись духом — тебя в Нижнем Новгороде ждут.
Гермоген все с той же светлой и тихой улыбкой покачал головой:
— Нет, не получится. Я жизнь свою прожил и сейчас умру.
Шейн побледнел и, обернувшись, посмотрел на Гонсевского, который как раз пришел в себя и зашевелился, пытаясь привстать и что-то мыча сквозь заткнувший его рот кляп.
— Если так случится, то уж я тебя, пан полковник, не простой смертью убью! Ирод поганый, супостат!
Владыка, в свою очередь, с неожиданной силой стиснул руку воеводы:
— Нет, Михаил! Не он убил меня, я и так уж умирал и сегодня бы умер. Мне это было ведомо, и я не страшился. Хотел только не среди врагов скончаться. Вот мне Господь вас и послал, хоть и горько, что вы ради меня свой живот не щадите, погибнуть рискуете. Ну, а теперь я прошу тебя: не убивай этого человека. Он свой позор и свою кару еще получит, не от людей, от Господа. Не благословляю тебя его убить. И в плен брать не благословляю. Ты его отпустишь.
— Хорошо! — стиснув зубы, простонал Шейн. — Ослушаться не посмею.
— Я посмею! — выдохнул стоявший рядом и тоже напряженно слушавший Хельмут. — Я не православный, и ты не можешь мне запретить расплатиться с этим негодяем, Владыка.
— Кто ты таков? — взгляд умирающего обратился к Шнеллю и как-то по особенному потеплел. — Скажи мне свое имя.
— Меня зовут Хельмутом. А все прочие имена у меня отнял мой родной брат, которому я это простил. Я — германец. Ныне на русской службе, у князя Пожарского. Ополченец.
— Вот оно что! И брата простил, и на русскую службу пошел, а православным быть не хочешь?
— Нет, почему? — вдруг смешался немец. — Ничего против не имею. Но… но…
— А коли так — стань на колени!
— На колени? Зачем?
— Стань — приказываю.
Хельмут повиновался, оцепенев под сверкающим взглядом старика, в котором ощутил такую колоссальную силу, что ему и в голову не пришло противиться.
— Воды! — Патриарх подставил ладонь, и Михаил пролил в нее воду из фляги.
— Во имя Отца и Сына и святаго Духа! Отрицаешься ли сатаны, и гордыни его и служения ему?
— Отрицаюсь! — прошептал Хельмут.
— Коли так — нарекаю тебя Даниилом, по имени мученика Даниила, ныне приснопоминаемого[42].
— Боже! — вырвалось у Хельмута. — Второе имя, что мне дали при крещении — как раз Даниэль.
— Ну вот, стало быть, и не чужое… Теперь ты — православный, сам согласился. Будь ему (старец указал глазами на Михаила) другом верным и преданным. Ему очень нужно.
— Я думаю, мы вообще побратаемся! — искренне, едва удерживая слезы, воскликнул Шейн.
— А вот этого не делай! — вдруг сурово произнес Гермоген. — Потом поймешь, почему. Я ведь ныне почти что там, — он посмотрел светлыми глазами в нависающий темный свод, и склонившиеся к нему люди поняли, что над умирающим святителем уже нет этого свода. — Потому и вижу многое… А тебя, отче, — обратился он в плачущему у его ног Захарии, — мне бы надо просить исповедь мою принять, да нет на то сил ни у меня, ни у тебя. Раз так, прошу Христом Богом: отпусти мне грехи!
— Что ты, Владыко, что ты! — ахнул монах. — Я — только инок…
— Отпусти грехи, отче. Не оставь душу мою без помощи.
Монах, задыхаясь, подполз на коленях к изголовью лежанки, возложил на лоб Патриарха наперсный крест и, всхлипывая, прошептал нужные слова.
Неожиданно наблюдавший все это и совершенно не понимавший слов Якоб тоже расплакался, не сдерживая и, видимо, не желая сдерживать слез. Услыхав его рыдания, старец посмотрел на шведа и тихо сказал Хельмуту:
— Ты ему объясни, что мы, православные, помирать-то не боимся. Если во Христе помираешь, то и не страшно. Может, потом и ему в нашу Веру перейти захочется. Но сейчас не время. Ну, храни вас всех Господь! О, слава Вышних Сил! Поют-то как… Как поют-то!
Он произнес это с удивительной, благодарной радостью, продолжая смотреть вверх, и окружившие его люди, которые ничего не слышали, отлично поняли, что слышит сейчас он.
Потом сияющий взгляд Гермогена угас, он в последний раз вздохнул и вытянулся на своем скорбном ложе.
