— А я-то как счастлива, что рядом с ним такой друг будет! Мне теперь не так страшно. Вы, небось, и побратаетесь.
От этих слов немец почему-то вспыхнул. Однако тотчас справился с собой.
— Этого ему не велел делать Патриарх. Точнее, как у вас говорят, не благословил. А значит, мы будем просто друзьями. А ты бы хотела, чтоб я был его братом?
— Нет. Не знаю.
Теперь вспыхнула и залилась краской уже Алёна Елисеевна. Ее лицо, обрамленное тонким шелковым платком, сделалось от этого совсем молодым и еще более красивым. Хельмут смотрел и удивлялся: как он мог при первой их встрече подумать, что видывал женщин и красивее этой. Нет никого красивее! В целом мире нет! И нечего врать себе и притворяться: он ее любит.
— Послушай, боярыня! — он вдруг решился и сам удивился этому. — Может это не мое дело, но раз уж я сына твоего друг, то спрошу: неужто к тебе за столько лет никто не посватался? Ты же так хороша. И молодая еще. Что ж одна живешь? Может, полюбила бы кого-нибудь?
На ярких губах Алёны зацвела детская, доверчивая улыбка.
— Да я и любить-то, верно, не умею… Откуда бы уметь? Меня ж четырнадцати годов замуж выдали. И не думала я еще о любви, и не гадала, какая она. А после только Мишу и любила. Хотя муж у меня, Царство ему Небесное, был добрый, грех жаловаться. А ныне — ну какая я молодая? Сорок два годочка. Старуха!
— Это неправда! — вырвалось у него. Ты прекрасна. И если бы… если бы у меня по-прежнему было мое имя, имя, которое не стыдно предложить знатной женщине, я бы знал, что тебе сказать!
Бледность, мгновенно сменившая на лице боярыни яркий румянец, открыла Хельмуту куда больше, чем могли бы открыть любые слова. Сердце прыгнуло в его груди и заколотилось где-то возле горла.
— Я… Мы… Мы же с Мишей тоже все потеряли! — прошептала Алёна. — И наше имя, и все, что имели. Родня нас отвергла, а Мишу мертвым объявила. Раз так, то мы с тобой — ровня. И ты для нас не чужой. Как мне тебя звать-то? Данилушкой? Или, как прежде, Хельмутом?
— А как захочешь. Оба имени — мои, крещеные. А из твоих уст любое ласковым покажется. Алёна Елисеевна! Алёна… Даю тебе слово, что покуда я жив, буду рядом с Михаилом и жизнь положу, чтобы с ним никогда больше не случится беды. Веришь ли?
— Верю. И буду вас ждать.
— Нас? И меня тоже?
И тут боярыня Алёна совершила поступок, который вряд ли одобрила бы прежде воспитывавшая ее строгая мамушка, от которого, верно, схватился бы за голову ее отец. Она подступила вплотную к молодому иноземцу и, опустив руки кольцом на его шею, чуть пригнула ему голову и поцеловала троекратно, как перед тем Михаила: в правую, в левую и вновь в правую щеку. Хельмут на этот раз не растерялся и ответил на поцелуй. Но, спеша, почему-то промахнулся мимо щеки и попал губами прямо в ее сочные, как у молодой девушки, губы.
— Раз будешь ждать, я вернусь.
— Я буду тебя ждать!
Михаил, как раз в эту минуту вскочивший в седло, видел их поцелуй. И его это не оскорбило. Он вспомнил запрет Патриарха на братание с Хельмутом и поразился собственной глупости: как только он сам-то не уразумел, что брататься им нельзя?
— Что же, друг, ты едешь или остаешься? — весело спросил воевода. — Не то мы уже в седлах.
— И я уже в седле!
Оправдывая свое прозвище, немец взлетел на коня так скоро, что спутники едва за ним уследили. Еще раз глянул на Алёну, опять загоревшуюся румянцем, вслед за Михаилом широко перекрестился на купола Троицкого собора и первым тронул поводья.
— С Богом!
На повороте дороги их догнал звон колокола: братия начала молебен о благом поспешении в их отважном деле.
— Василий Никитич, а Василий Никитич! Спустись-ко к берегу да узнай, что там за войско такое подходит? Больно странно идут. И к чему оне с собой коров тянут?
— Счас, Козьма Захарыч, мигом слетаю!
— Да ты мигом-то не летай. Чай, не мальчонка какой, а человек солидный, Денежного двора приказной дьяк. А прошу именно тебя к этим людям сходить именно потому, что ты и вид имеешь достойный. Спроси, откуда идут, и если в ополчение прибыли, скажи, куда и к кому им податься. Если что странным покажется, главного, кто там у них, ко мне приведи. Да! И про коров спроси: не дай Господи, где украли, а про нас потом честной народ станет говорить дурное.
— Узнаю, Козьма Захарыч, непременно узнаю.
Василий Никитич, а еще недавно — просто Василько Зубов, коренастый сорокалетний мужичок, с лицом круглым, добрым и румяным, как осеннее яблоко, заспешил к деревянной лестнице, недавно специально сооруженной для более удобного спуска к реке.
