У Козьмы уже не было сомнения, что это и есть предводитель той странной толпы, за которой он наблюдал, стоя над кромкой берегового откоса.
— Я — Тукташ, атаман Тукташ. Я к вам, вашу ополчения своя рать приводил. Из Чебоксар мы. Чуваши будем.
— Я так и понял. Молодцы, что пришли. — Минин улыбнулся и встал, отряхивая приставшие к подолу травинки. — А почему придти решили?
Тукташ нахмурился, потом провел пальцем под своей жидкой бородкой и сердито цокнул языком:
— Мы потому решила ходить поход на Москва, что нет уже сила терпеть эти ляшки! Ходят везде, всех грабят, скот берут, женщина берут, хлеб жгут. Если саранча приходить, и то лучше! Вот мы потому к вам и приходила.
— Ну и слава Тебе, Господи! А что за коров пригнали?
На этот раз узкоглазое лицо чуваша расплылось в улыбке:
— Э-э-э! Это мы не воровала, это мы у ляшки отбирала. Они большое село разорили, туда, ниже Волга-речка. Все угнали, вся скотина. А мы шли и их встречала. Они на нас с пух-пух, пищали. Кого-то убивали. Мы на них из луки — много-много стрелы. И они убежали. А коровы оставались. И мы их брали с собой.
— Хорошо! — Козьма хлопнул здоровенного чуваша по плечу — оно было будто каменное. — Будете в пехоте, в полку Мали-бека, татарина. Он свои две сотни еще в Нижний привел. Василий Никитич покажет, где вам сейчас табором стать, где провиант получить. А через десять дней нам выступать на Москву.
Ах, какой пар получился в небольшой прибрежной баньке, куда вот уже который раз отправились попариться после воинских занятий два друга-ополченца — Михаил и Хельмут.
Баню любили оба, а так как у обоих, к тому же, было отменное здоровье, то им каждый раз нравилось весело куражиться друг перед другом — кто, мол, дольше высидит на полке, под самым жаром… Обычно выскакивали вон оба одновременно и разом кидались в воду — в небольшой заливчик, к которому примыкала банька. Ее хозяин, рыбак дед Аким очень любил, когда к нему захаживали эти веселые молодцы. Они всегда платили несколько медяков, благо получали очень хорошее жалование, а он за это угощал их свежей рыбкой.
У каждого отряда ополчения была своя, специально построенная войсковая баня, однако друзьям больше хотелось попариться вдвоем, и они отыскали эту тихую окраину посада, чтобы проводить здесь не такие уж частые часы отдыха.
В то утро, ровно в середине июля месяца, тот и другой уже знали, что спустя пять дней ополчение выступит на Москву, а значит, с этой банькой, с добрым дедом Акимом они сегодня, скорее всего, распрощаются, чтобы вскоре распрощаться и с прекрасным градом Ярославлем, который оба успели полюбить. Потому и пришли сюда еще до утренней зорьки, чтоб напоследок отвести душу.
Напарившись вдоволь и затем, наплескавшись в заводи, молодые люди забрались в рыбачью лодку, привязанную возле деревянных мостков. Мостки были высокие, и до полудня укрывали плоскодонку густой, прохладной тенью. Изнемогая от ленивого блаженства, которое на час-два всегда дарит душе и телу настоящий пар, ополченцы развалились на аккуратно сложенном неводе. Тот и другой молчали. За проведенные вместе месяцы (нынче стоял июль, а свела их судьба еще в феврале) оба научились понимать друг друга не только с полуслова, но и просто без слов. Иной раз каждый ловил себя на том, что читает мысли товарища и, проверив, убеждался: так оно и есть! Впрочем, при случае они с удовольствием вели беседы. Каждому было, что вспомнить и о чем рассказать, но у каждого хранилось в душе и то, чем не делятся — оба знали это и никогда не задавали друг другу лишних вопросов.
Этой сильной, проверенной в битве и скрепленной кровью дружбе не мешало ни инородство Хельмута, ни то, что Михаил был девятью годами моложе, ни пережитые тем и другим жестокие испытания, которые обычно делают всякого человека более замкнутым, закрытым для чужого участия.
Не вызывало розни и то, что Пожарский поручил Шейну командовать кавалерийским полком, а его друг стал в этом полку сотником, то есть оказался в подчинении у более молодого товарища. Михаил напрямую спросил его:
— Обиды нет?
На что получил совершенно искренний ответ:
— Есть обида, а то, как же? Воеводу, да с таким боевым опытом поставить всего лишь во главе полка! Не завидует ли тебе князь?
Михайло лишь развел руками:
— Так ведь это только он и знает, кто я таков на самом деле. И то потому лишь, что прежде, годов шесть назад, в бою меня видал и запомнил. Память у него на лица — позавидуешь! Иной раз я в воде себя вижу и сам не признаю… И не сказал бы князю правды, когда в Нижний приехал, — ну, как лжецом сочтет? А он сам узнал меня!
— И никому ее открыл твоего имени? Почему?
В голосе Хельмута было нечто большее, чем просто недоумение — он искренне не мог понять, почему Пожарский, имея возможность восстановить справедливость, не стал этого делать. Шейн, в который раз подивившись пылкости друга, совершенно невозмутимого, когда речь шла о нем самом, обнял его за плечи и засмеялся:
