В Ярославле армия стала еще больше прирастать новыми отрядами и обзаводиться оружием, припасами, лошадьми. Пожарский не хотел глядеться перед людьми очередным атаманом вроде того же Заруцкого, а потому решил создать здесь настоящее правительство. Так были учреждены ведавшие всеми нужными делами приказы: Разрядный, Поместный, Посольский, Денежный двор. Указы и послания шли теперь во все концы свободных и захваченных русских земель от имени «Всея земли». В соседние государства направлялись послы: нужно было по возможности исключить опасность нападения со стороны Швеции, Германии, Австрии, а для того внушить их правительствам, что войну ополчение будет вести с одной-единственной целью — изгнать из Московского Царства войско захватчиков.
Теперь, в середине июля лета 1612-го от Рождества Христова, войско Пожарского и Минина насчитывало уже почти тридцать тысяч бойцов, и князь принял решение вскоре выступать на Москву. Лазутчики доносили, что часть московского посада еще прошлой осенью отвоевали казаки, которыми командовали князь Трубецкой и атаман Иван Заруцкий, тот самый, что поссорился с Прокопием Ляпуновым, заманил того в ловушку и зарубил. Командуя остатками прежнего ополчения, эти два предводителя заняли Белый город[46] и стояли там таборами.
Это известие не особенно радовало Пожарского. Он знал о том, что и Трубецкой не раз готов был переметнуться с одной стороны на другую, а уж Ивашка Заруцкий и подавно ни у кого доверия не вызывал. Лих атаман, смел и удал, да вот только нет ему дела до Москвы и вообще до Руси и ее беды. Себя бы показать, власти добиться да добра нажить — вся-то его забота. Потому и дерется то с поляками, то на их стороне, то, было недавно, и вообще готов был целовать крест самозванцу. Потому, видно, и поляки не так уж тревожились из-за соседства с казаками Заруцкого и Трубецкого. Куда страшнее было для них то, что ни по Смоленской, ни по другим ведущим к Москве дорогам уже давно не шли к ним обозы от Ходкевича и от других частей войска польска. Все вокруг Москвы поляки уже полностью разорили и разграбили, ну а получить что-либо издалека уже не могли: обозы перехватывали то казаки (а чьи, Бог их знает!), то специально высланные для этой цели передовые отряды ополчения. Да и не было уже возможности у самого пана Ходкевича, засевшего в Твери, собирать продовольствие и отправлять в Москву — своих бы прокормить. Деревни кругом были сожжены, прошлогодний урожай во многих краях не собран — откуда же взять теперь продовольствие. Знать бы, что гнусные московиты будут сопротивляться так долго, так надо было бы удерживать воинов от безудержного разрушения, но ведь такого никто не предполагал…
Лазутчики сообщали, что помощь Москве и голодающему там польскому гарнизону готовит и Ходкевич, и сам король Сигизмунд, готовый вновь двинуть свои войска к столице Московии. Значит, нужно было поспешить и взять Москву раньше.
Сосчитав свои силы, взвесив все возможности, Пожарский назначил выступление на конец июля, с тем, чтобы в середине августа подойти к столице.
Козьму это радовало. В молодости и он был служилым человеком, воевал, умел и почти любил драться, поэтому сейчас прежние умения вспоминались, и руки все чаще тянулись к оружию. Хотелось вновь испытать себя в бою, понять, что еще годен для ратного дела, значит, еще не стар.
Старым его никто бы и не назвал. Высоченный, мощный, он казался на первый взгляд тяжелым. Но когда шагал упругой, твердой походкой, слегка наклонив темно-русую кучерявую голову, чуть отмахивая правой рукой, видно было, как он на самом деле подвижен и стремителен. Лицо у него было крупное, но не тяжелое, с живыми темными глазами, обрамленное шапкой волос и темной, с легким серебром бородой.
Он имел обыкновение носить довольно короткий, куда выше щиколотки, синий охабень[47] и отороченную куницей шапку, а на ноги чаще всего надевал высокие мягкие сапоги.
Сейчас было жарко, и Козьма сидел возле стен Ярославского Кремля, распахнув охабень, сняв шапку и с удовольствием ею обмахиваясь.
— Ты будешь воевода Минин?
Прозвучавший всего в нескольких шагах голос едва не заставил его вздрогнуть. Надо же! Он так задумался, что и не заметил, как к нему подошли.
Перед ним стоял, пыхтя и вытирая рукавом пот после быстрого подъема по крутой лестнице, приказной дьяк Василий Зубов, а рядом с ним топтался кряжистый, среднего роста человек, с широким, смуглым лицом, одетый в алый польский жупан, дорогую мелкотканную кольчугу и шишак очень старинной работы, времен, наверное, Ивана Калиты, когда шлемы делались еще без стеганой подкладки. Именно поэтому смуглолицый надел свой шлем поверх тюрбана из тонкой золотой парчи.
Козьма улыбнулся бы при виде такого наряда, но за долгие месяцы сбора ополчения он уже привык ко всяким зрелищам, а потому остался серьезен.
— Что ты, добрый человек, какой я воевода! — воскликнул он в ответ на вопрос смуглолицего. — Воеводой у нас князь Дмитрий Михайлович Пожарский. А я — помощник его. Ты кто будешь и кого сюда привел?
