Тот, кого он с великим почтением именовал Кузьмою Захаровичем, проводив его взглядом, вновь принялся рассматривать странную толпу, что показалась из-за излучины и довольно медленно подвигалась по береговому пляжу. Насчитывала она, скорее всего, человек триста. То были азиаты, смуглые, узкоглазые, одетые пестро и живописно — длинные халаты в разноцветную полосу кафтаны на польский манер, но подпоясанные двумя-тремя яркими платками, поверх — у кого кольчуга, у кого зерцало, у кого и вовсе снятый с какого-нибудь ляха кованый полупанцирь, помятый где только можно. У некоторых были на голове шлемы (тоже, какие угодно, вплоть до старинных шишаков), другие довольствовались шапками из лисьего меха, как татары, либо туго накрученным тюрбаном. Оружие представляло собой столь же разнообразную мешанину: луки, топоры, кистени[45], копья, бердыши, дубины, и все это чаще всего не у пояса, а просто в руках либо за спиною. Оружия огненного боя не было и в помине.
Двигались эти странные воины не то что не в ногу, а вообще совсем разным шагом — кто скорее, кто тише, поэтому передние ряды то и дело смешивались с задними. А в середине толпы брели десятка два рыжих и рыже-белых коровок, которым, скорее всего, хотелось, вырваться из плотного окружения и разбрестись, однако их толкали, подхлестывали прутьями и шестами, пинали, заставляя держаться одним маленьким стадом и идти вместо с людьми.
— Чуваши, похоже! — пробормотал себе под нос Козьма Захарович. — Неужто ж, и их припекло?
Решив дождаться Зубова, он не пошел назад, к мосту через ров и к воротам, что вели в Ярославский Кремль, а уселся на камень вблизи высокой крепостной стены и принялся грызть травинку, в уме (чтоб зря не терять времени) подсчитывая, сколько еще возможно собрать провианта за оставшиеся до выступления из города семь-восемь дней, и сколько, стало быть, нужно приготовить дополнительных обозов, а значит, лошадей, сена и овса для них, подков, упряжи, корзин и мешков, и у кого все это лучше заказать.
Ему, начальствующему над всей огромной теперь казной ополчения, над всем его имуществом и вооружением, можно было и не утруждать голову подобными подсчетами — довольно было отдать нужные поручения помощникам. Но уж таков он был: ни в чем не мог твердо увериться, не проверив, не увидав, не сосчитав это сам.
Тем более, что Нижегородское ополчение было ему, можно сказать, родным. Будь Козьма Захарович Минин чуток более честолюбив, он мог бы говорить, что стал родоначальником этого ополчения, и говорил бы при этом правду! Однако, хвастовство претило его степенной, нечванливой натуре. Да и созданием великого войска нижегородского занялся бывший купец, владелец богатой мясной лавки, как сам он говорил, «волею свыше, коей по неразумению своему имел дерзость противиться». Вот уж скоро год, как впервые явился ему во сне Преподобный Сергий Радонежский, великий Земли русской чудотворец, и наказал, чтоб он, Козьма, принялся собирать казну для будущего ополчения, и чтоб то ополчение шло к стольному городу, очищая Царство Московское от завоевателей-ляхов.
Козьма, дожив до пятидесяти с лишним годов, был уже давно не легковерен, а уж к рассказам о всяких знамениях, видениях и явлениях относился, как всякий крепкого ума мужик: оно, может, и бывает, да чаще всего врут люди! Своему сну он тоже не поверил — может, это просто ему так хочется, чтоб сам великий святой, его, простого торговца свининой и говядиной, выбрал для спасения Святой Руси… Возможно, это и было разумно, однако Сергий приснился Козьме во второй раз, и в третий и говорил каждый раз то же самое, но упрямый купец теперь уже испугался: да откуда же ему взять столько ума, сил, воли, чтоб таким делом заняться? А людей как в том убедить? Пойти и рассказать про свой сон? И многие ли поверят? Возможно, Минин так бы и таил ото всех эти странные сны, но, по всему видать, Святой Сергий на него прогневался. Внезапно купца, который за всю жизнь ни разу серьезно не болел, отличаясь просто бычьим здоровьем, сразила тяжелейшая хворь, от которой он едва было не преставился. А немного поздоровев, понял, какую глупость совершал все последнее время.
