«Все чаще думая о поведении этого нелегального, воистину зашифрованного человека, я стал многое не понимать. Непонятной была его ненужная смелость. Непонятна была эта постоянная готовность на риск. Загадочной стала его головокружительная удачливость. Но настойчиво вспоминая все, связанное с именем Азефа, приводя в связь факты, вдруг — именно "вдруг" — как пораженный, будто уткнувшись в тупик, встал перед одним совершенно загадочным явлением. Все последнее время все последние, причем строго законспирированные дела всякий раз проваливались, как только в них принимал участие Азеф, и тогда же вполне удачно проходило все, куда он не был посвящен. Когда эта мысль впервые мелькнула у меня в голове, я чуть не сошел с ума: "Не может быть". Одно подозрение такое, даже никому не высказанное, робко зашевелилось в душе, и то мне казалось кощунством. Азеф — и вдруг он, который и т. д. — и вдруг предательство, провокация, измена. Невозможно!
Становились волосы дыбом. Я почти перестал спать. Не находил себе покоя. Ведь это так ужасно».
Итак, Бурцев вычислил главного агента охранки. Он проделал огромную работу — и обнаружил то, что в общем-то лежало на поверхности. К примеру, так называемое «саратовское письмо». Осенью 1907 года ЦК партии эсеров получил из Саратова от местных эсеровских работников письмо, в котором речь шла об агенте охранки, действовавшем в самом центре партии. Азеф по нему вычислялся без вопросов.
Были и другие факты, например, разнообразные провалы революционеров — и всё сходилось на Азефе. Правда, точных данных всё-таки не имелось. Бурцев «качал на косвенных», материал, им собранный, представлял из себя нагромождение версий. Для того чтобы обвинить руководителя Боевой организации, этого было маловато. Бурцева стали считать маньяком, который уперся в одну идею.
В августе 1908 года в Лондоне проходила конференция партии социалистов — революционеров. Там в числе прочего было вынесено и такое решение:
«Продолжать пассивно относиться к слухам, деморализующим партийные ряды, нельзя… уже обнаружился и источник их — именно Бурцев. Необходимо привлечь его к ответственности и тем сразу оборвать нить слухов».
Решено было привлечь Бурцева к третейскому суду. Тут, наверное, стоит пояснить, что это такое. Третейский суд — вариант решения конфликтов без участия государства. Обе конфликтующие стороны признают, что они уважают мнение неких третьих лиц, которые их и рассуживают. Грубо говоря: у вас с человеком спор, и вы позвали знакомого, Ваню или Петю, который должен вас рассудить.
Судьями были назначены бывалые революционеры: В. Фигнер, П. Кропоткин и Г. Лопатин. Из них особенно интересен князь Петр Алексеевич Кропоткин. К социалистам — революционерам он не имел никогда никакого отношения. На тот момент князь был теоретиком анархизма, признанным во всем мире, — то есть человеком сторонним, к разборкам в партии не причастным. С другой стороны, Кропоткин являлся «патриархом». Он был одним из первых народников, начавшим революционную деятельность еще с кружка «чайковцев». Важно то, что в его личной порядочности никто не сомневался. Он и в самом деле был исключительно порядочным человеком.
Итак, суд был назначен — но его постоянно оттягивали. И тогда вперед полез подсудимый, Бурцев. Он заявил, что если суд не состоится, то он опубликует свои материалы в печати. Это было никому не нужно, тем более, эсеры полагали, что он ничего не имеет, кроме своих домыслов. Собственно, ничего у Бурцева и не было. Но вдруг…
Появилась совершенно неожиданная фигура — бывший начальник Департамента полиции Алексей Александрович Лопухин.
