Вернон был прав. На другой стороне Мойки в шестьдесят первом доме сквозь редко сыплющий снег светил фонарями полицейский участок. Несмотря на поздний час, дверь иногда открывалась, впуская или выпуская то городового, то каких-то людей в цивильном. У входа дежурил возок. По соседству с участком — Окружной военный суд и казармы Конногвардейского полка, а позади дворца Юсуповых, ближе к Офицерской, — Главный военный суд, Военно-юридическая академия и кадетский корпус. Такое соседство очень удобно для спокойной жизни, но заставит понервничать того, кто хочет что-то утаить.
Феликс подивился подготовленности Келла к простой, в общем-то, встрече. И снова подтвердил свои догадки: встреча вовсе не так проста, какой хотели её представить британцы. Рядом с ним в автомобиле с закрашенными опознавательными знаками сидит не кто-то из знакомых британских офицеров, а их начальник, о нынешнем ранге которого можно только догадываться. Даже если военный служит в союзной армии — тот, кто под чужим именем работает в чужой стране, называется шпионом. Получается, Феликс помогает шпиону встретиться с человеком, охрану которого надо ещё обмануть, а самого его — привезти тайком в юсуповскую гарсоньерку…
…и у Келла всё прекрасно рассчитано. Время и место — ночь и огромный дворец, из которого отослана почти вся прислуга. Предусмотрены невольные участники событий — великий князь Дмитрий Павлович и думский депутат Пуришкевич. Британец уверен, что Юсупов, авантюрист по своей природе, не пойдёт на попятный и не откажется в последний момент.
Ах, до чего же кстати пришёлся бы сейчас кокаин! Князь на миг задумался — и не стал вынимать перламутровую коробочку. Вернон ждёт этого наверняка, так пусть хоть что-то нарушит его расчёты. Феликс утешил себя: мы ведь съездим и скоро вернёмся, вот тогда…
— Который теперь час? — спросил Келл.
Князь подтянул рукав шубы, которую надел поверх мундира, отогнул лайковую перчатку и открыл запястье с белеющим кругом циферблата. Склонил голову, в полумраке разглядывая стрелки.
— Половина первого.
— Самое время… Удобная вещь, — оценил часы британец. — Особенно зимой. Карманные пока вытащишь — или простудишься, или проклянёшь всё на свете… На обратом пути я хочу быть уверен, что за нами нет
Келл надвинул на глаза шофёрские очки и включил передачу. Автомобиль, понемногу набирая ход, покатился вдоль набережной Мойки в сторону Гороховой улицы.
Маяковский лежал навзничь в скомканных простынях, широко улыбался и вдыхал самый прекрасный запах на свете — мускусно-апельсиновый запах вылюбленного женского тела. Лиля льнула к нему и щекотала грудь острым коготком, бережно целуя место, которого только что коснулась. Володина ладонь легла на шелковистое Лилино бедро, и в ответ раздалось игривое мурлыканье…
По морозцу они в несколько минут не дошли, а почти добежали по Надеждинской до пятьдесят второго дома, где поселился Маяковский. Он всё ещё не верил в происходящее. Лиля, издевательски дразнившая его полтора года, соблазнявшая и ускользавшая — вдруг сама потребовала вести её сюда, ночью!
Расковыряв ключом дверной замок, Володя пропустил Лилю вперёд. И она вошла в его новую квартиру естественно и спокойно, словно в тысячный раз.
Об уюте здесь не могло быть и речи — хозяин целыми днями пропадал в казарме автошколы.
Они накинулись друг на друга, едва успев освободиться от шубки и шинели. Вещи полетели на пол. Стиснув Лилю, Маяковский поволок её в комнату. Страстные поцелуи оставляли вкус крови на треснувших от мороза губах.
В темноте с грохотом отлетел случившийся на пути венский стул. Лиля успевала отвечать на ласки, шарить в поисках пуговиц по Володиной гимнастёрке — и быстро-быстро расстёгивать свои пуговки и крючочки, иначе толстые пальцы Маяковского мигом изодрали бы платье в клочья.
Падение двух полунагих тел старая кровать выдержала чудом, и скрип её заглушили стоны наслаждения. Такого натиска Лиля не ожидала, а Володя неистовствовал, воздавая за невыносимо долгие муки ожидания. И, дав Лиле немного передохнуть
Когда Тоня вошла в незапертую Маяковским дверь — поняла всё с первой секунды, ещё не разобрав звуков. Довольно было одежды, брошенной на полу тёмной прихожей.
