Полковник тонко напомнил о государственной измене. Пуришкевич занервничал, поднялся с кресла и раздражённо сказал:
— Послушайте, хватит ходить вокруг да около! Вы снова испытываете наше терпение. К чему столько слов? У вас наверняка уже готово решение — так сообщите его! Что мы должны делать?
— Вежливо пригласить молодых людей сюда, — с готовностью ответил Келл. — А здесь мы превратим их из свидетелей — в соучастников.
Буфетчик Житков перед уходом заново сервировал стол в кабинете. Келл позволил пленникам отведать вина под разнообразные закуски — канапе, тарталетки, фрукты… Лилю и Маяковского уговаривать не пришлось.
Теперь их караулил молчаливый поручик-преображенец. Он отвернулся в сторону и, похоже, дремал в кресле. У Маяковского мелькнула мысль, что этого поручика он уже где-то видел.
Вино оказалось изумительным — крепкое, в меру сладкое, с сильным букетом. Уже не белое и ещё не красное, тёмно-янтарного оттенка; настоящая марсала — жемчужина Сицилии. Ею наслаждаются и ценители мадеры, и те, кто предпочитают портвейн, а многолетнюю марсалу знатоки сравнивают с выдержанным хересом. Такой жгучий смолистый вкус встречался Маяковскому лишь однажды, и он стал рассказывать об этом Лиле, чтобы развлечь — и отогнать тревожные мысли.
Было дело, говорил Маяковский, жил на юге России, в Крыму, такой человек — Владимир Сидоров. Успешный коммерсант, вида быковатого, но простой души. Так и жил бы себе спокойно, добра наживал, но к тридцати годам возжелал литературной славы. Начал тогда Володя Сидоров переписываться с Игорем-Северянином, съездил в Петербург, а вскоре взял псевдоним — Вадим Баян — и объявил себя эго-футуристом. Понятное дело, стал сочинять стихи, перенасыщенные эротикой будуаров и отдельных кабинетов. На свои деньги тиснул в издательстве Вольфа книжку «Лирический поток. Ларионетты и баркаролы»…
— Представляешь, Лилик? Тринадцатый год, декабрь, как сейчас. Мы с Бурлюком только-только со спектаклями разделались. Кстати, в двух шагах отсюда играли, на Офицерской. Шум, тарарам, фурор, скандал! Трагедию мою просвистели до дырок. Ну, думаем, столицу потрясли, а дальше что? Ровно в этот момент Северянин приводит Баяна, и тот предлагает нам гастроли в Крыму. Причём не просто гастроли, а Олимпиаду российских футуристов — он её, оказывается, ещё во время Олимпиады в Стокгольме придумал! Контракт — загляденье, деньжищи знатные. А я до этого неплохо в Харькове погрохотал, ну, и в другие места уже наскакивал. Хорошее дело! Рванули в Крым…
В опереточном зале, который годом раньше Бурлюк присмотрел в «Луна-парке» на Офицерской, они устроили акцию «Первых в мире футуристов театра» из нескольких премьер. Павел Филонов декорации нарисовал, а Володя срежиссировал свою трагедию. Вообще-то написал он всего один акт. Братья-футуристы настояли, чтобы не ленился: куцая вышла вещичка, минут на пятнадцать от силы. Побьёт публика за такой спектакль и деньги назад потребует. Володя поднатужился и написал ещё.
А вот с названием мучился, мучился… «Железная дорога»? «Восстание вещей»? Время поджимало, плюнул — и текст в цензуру отдал с одним только именем на титульном листе. Цензоры кое-что порезали, но остальное утвердили. Притом оказалось, что имя приняли за название. Ошибка обернулась нежданной помощью: так и сыграли трагедию под названием «Владимир Маяковский». Глаз у Бурлюка был один, но будущее он видел получше многих: на сцене Володя в самом деле чувствовал себя недурно.
— …и покатились: Симферополь, Севастополь, Керчь, — продолжал Маяковский с набитым ртом. — Я, Бурлюк, сам Баян… Северянин, конечно… Ванька Игнатьев с нами не поехал, остался в Питере жениться. Его стихи на концертах Давид читал. А потом телеграмма пришла, что зарезался Ваня после свадьбы. На второй день сам себя бритвой… бр-р-р-р… Кровищи, наверное, было! Кровь не могу видеть…
Сухотин приоткрыл глаз и внимательно взглянул на Маяковского.
— И что, хорошо принимали? — спросила Лиля, запив глотком вина тарталетку с мясом краба.
— Не то слово! Игорёша написал тогда:
— Слюнки текут, — сказала Лиля и, быстро оглянувшись на поручика, цапнула с тарелки канапе с чёрной икрой.
— Ещё бы, — согласился Маяковский. — Баян ходил довольный, толстый такой, во фраке с голубой лентой вокруг жилета. Я себе смокинг выправил, розовый с отворотами чёрными атласными. Трость купил… Говорю же, полный ажур с деньгами. Эх, было время! Северянин чего-то миндальничал, а я марсалой просто упивался. Шампанское велел только со льда подавать, коньяк пил, икрой объедался — чего там, когда Баян платит!
— Так он что, из своего кошелька?
