1916. Война и Мир полностью

— Стрельба в притоне! Стрельба в притоне! Гвардейский офицер покончил с собой!

Размышления Григория оборвал крик уличного продавца газет. Мальчишка размахивал свежим выпуском «Санкт-Петербургских Ведомостей». Там писали об унтер-офицере Исидоре Крожестосике: гвардеец Павловского полка с пьяных глаз поссорился с хозяйкой притона в Свечном переулке. Выхватив «наган», Крожестосик стрелял в неё и проституток, а последнюю пулю пустил себе в сердце.

Григорий вздохнул. Смерти-то разные бывают. Кто гибнет за веру, царя и отечество; кто в бою за чужие края далёкие, а кто вот так, во дни мира, в двух шагах от Невского, пьяной свиньёй среди непотребных девок — даром, что российский офицер…

Распутин огляделся. Идучи задумчиво по Кирочной вдоль Таврического сада, он свернул в Парадную улицу, мимо казарм лейб-гвардии Преображенского полка. Ноги сами несли по знакомым местам, через квартал, по старинке называемый — Пески, в сторону Греческого проспекта, где жил раньше на квартире действительного статского советника Лохтина. Самый центр Петербурга, всё же рядышком… Не доходя Греческого, Распутин снова повернул направо, по Бассейной к Литейному проспекту, и филёры двинулись следом.

Шестое мая — в православном календаре юлианском — день Иова Многострадального, о котором шёл спор у сатаны с господом. Не было несчастья человеческого, которого не перенёс бы богатый и счастливый Иов. Всё разом обрушилось на его плечи: привелось испытать ему голод и бедность, болезни и потерю детей, лишение состояния и коварство жены, нападения от рабов и оскорбления от друзей бывших…

Всё стерпел Иов, оставаясь в вере своей твёрже всякого камня, ибо знал: есть суд, на котором оправдается только тот, кто имеет истинную премудрость — страх господень, и истинный разум — удаление от зла.

Шестого мая, в день Иова Многострадального, тезоименитство у государя императора. Знак тяжкой судьбы. Вроде знали об этом все, но особо не задумывались. И Григорий не задумывался — до той поры, пока не сделался вхож в чертоги царские. Пока не узнал тайну строго хранимую.

За десять супружеских лет родила императрица пятерых детей. Четыре царевны на радость и удивление росли здоровыми и весёлыми. А вот цесаревич долгожданный, младшенький — страшной болезнью страдал.

Так и называли царской болезнь, что досталась маленькому Алексею от прабабки, британской королевы Виктории. Больше шестидесяти лет правила она Британией, четырёх русских императоров видела — и не жаловала. Троим козни строила, а наследнику четвёртого с внучкой своей Алисой Гессенской передала хворь с названием чудны́м: гемофилия. Хворь, от которой спасения нет, которая передаётся по женской линии, а убивает — по мужской.

Кровь не свёртывалась у цесаревича Алексея. И полбеды, когда бы сочилась она из порезанного пальца или разбитой коленки. Как-нибудь, да унять можно. Но большой оказалась беда: сосуды такие слабенькие и тоненькие у наследника, что лопнуть норовили когда и где угодно — под кожей, в почке… И лопались ведь! Шишками кровавыми малыш покрывался, кровью исходил, а родители безутешные смерти его ждали всякий миг.

Тайной о болезни цесаревича, законного наследника российского престола, отгородились государь с государыней ото всего мира. Жить стали в Царском Селе, не в Петербурге. Принимать во дворце Александровском только самых близких. С весны до осени уезжать подальше, к морю. И молиться о явлении того, кто хоть чем-то поможет.

Царица в истериках билась, что ни день, рассудок теряла понемногу. Без вины виноватая, наделила она сыночка болезнью страшной — и смотреть обречена была, как мучается он, как по краю смерти ходит. Царь тоже в себе замкнулся: глядел на муки угасания сына и жены, казня себя за бессилие спасти любимых.

Григорий Распутин посланцем свыше для них стал. Увидал он государя скорбящего и враз припомнил день тезоименитства. Услыхал стенания и ропот государыни — прочёл ей из жития мужнина святого, Иова, как тот говорил жене усомнившейся:

Ты говоришь, как одна из безумных. Неужели доброе мы будем принимать от Бога, злого не будем принимать?

Но не словом утвердился Григорий при дворе, а делом! Знал он травы и отвары целебные, знал рецепты народные, и главное — силой своей таинственной мог кровь цесаревича останавливать. Не разговорами одними о Вере и Любви приблизился он к императору с императрицей, но принёс в государеву семью Надежду.

— Не век злой хвори терзать наследника, — говорил он, — вырастет Алексей из болезни, дайте срок.

В злобе бессильной глядели княжны черногорские с великим князем Николаем Николаевичем на ускользнувшего от них Григория. Пока он вроде как им принадлежал, пока средство чудодейственное от царской болезни в их руках было — любили его, лелеяли и холили, планы строили. А как сделался Распутин вхож во дворец — родилась из любви ненависть.