За стену, что государеву семью от всего мира отделяла, мало кто проникнуть мог. Но уж кто там оказывался — видно, чист был и нужен так, что без него не жизнь. Без Григория-то и вправду не жизнь цесаревичу, и как тигр с тигрицей растерзали бы теперь государь с государыней любого, кто попробует вещуна-целителя отнять!
Так и вышло, что те, кто раньше заставляли императора в мужика поверить, принялись теперь чернить и порочить Григория, интриги плести. Тут и Государственная дума осмелела. Депутаты, которые раньше самодержцу и слова поперёк сказать не могли, — на Распутина бросились, чтобы через мужика до Самогó дотянуться…
Пройдя по Бассейной к Литейному проспекту, около некрасовского дома Григорий снова повернул направо и пошёл в сторону Кирочной — обратно домой. Никуда ему нынче не надобно: к чему без толку Петербург шагами мерить? Знай иди себе неторопливо по Литейному проспекту да размышляй о будущности своей.
Мечта его, с которой в столицу приехал, сбылась: дал царь-батюшка денег на храм в Покровском. Целых пять тысяч дал! За разъезды Григория из столицы в Сибирь и обратно, или вот теперь в Крым — государева канцелярия платила. Чиновники, конечно, забывали о нём порой — они ж всегда больше о кармане своём пекутся. Ну, так мир не без добрых людей: находился кто-нибудь, кто ссужал рублей двадцать пять на дорогу. Дома в Покровском — семья, крестьянская работа, хозяйство отцовское, жить можно. Как выбирался Распутин в Петербург, тоже впроголодь не сидел — снова спасибо добрым людям; от издателя Сазонова его не гнали…
…только пора уже свою квартиру нанимать. Дочерей в Петербург на учёбу везти, жену. Да вот беда: денег откуда взять? Придётся всё же просить государя — больше-то некого. А что до княжон и прочих недругов заодно с теми двоими, которые на прогулках следом за Григорием ходят, — сам господь когда-то не всех убедить смог, вот и заготовил для неподдающихся взамен жизни вечной — ад и тьму.
За кутерьмой с разоблачением полковника Редля и пронырливым чешским репортёром-футболистом капитан Ронге ненадолго отвлёкся от своей стратегической затеи. Но в голове держал крепко: что бы ни происходило, война всё ближе, а враг известен и грозен. Россию привыкли сравнивать с медведем — начальнику австрийской контрразведки предстоящая схватка виделась чем-то вроде кабаньей охоты.
Много лет назад Максимилиан Ронге впервые оказался в Москве. Стояла зима. Приятели — русские офицеры — взяли его на псарню к отцу одного из них. Компания полетела в санях по скрипучему снегу до Рогожской заставы.
— Надо бы австрийцу нашему показать меделян в деле, — сказал кто-то.
Молодой Ронге, уже преисполненный впечатлений от знакомства с Россией, заинтересовался: что за
— Увидишь, — с усмешкой обещали ему.
Он увидел.
По деревне тут и там тонули в сугробах старинные русские избы под снежными шапками. Из печных труб кисеёй струился душистый дым. На штакетинах забора торчали чёрные головы чугунков, а по снегу расстелены были разноцветные половички. Ронге залюбовался идиллической картиной — и вдруг, неизвестно откуда появившись, к нему подошла собака… Нет, не собака — огромный зверь.
Волчьего окраса, с густой грубой шерстью пёс тяжело глядел на него из-под нависших бровей страшными светло-жёлтыми глазами. Громадная львиная голова с небольшими прилегающими ушами и широким лбом, отвислые брылья на короткой морде, висячий подгрудок, мощные покатые плечи, широченная грудь — монстр отдалённо походил на сенбернаров, которых Макс видел во французских Альпах. Но этот зверь, массивный и коренастый, был вдвое больше самого большого из них.
Ронге похолодел и замер.
— Сейчас в нём уже и семи пудов не будет, наверное, — посетовал пришедший на выручку сын хозяина, — сдаёт Лебедь… Что, старый пёс, пора на покой? А раньше, бывало, в одиночку медведя валил!
Он крепко потрепал за холку зверюгу, головой достававшую ему до пояса. Лебедь флегматично перенёс ласку, языком размером с лопату лизнул офицеру ладонь, неторопливо добрёл до ближайшего сугроба и со вздохом повалился в него — дремать. Чудовище оказалось меделянской собакой, русским мастифом, о котором упоминали дорóгой.
Несмотря на потрясающие размеры и очевидную силу пса, Ронге решил, что упоминание о медведе — это уже слишком. Всё-таки собака — это собака, а медведь… Медведь — это медведь. Но и здесь Максимилиан ошибся.
После сытного обеда офицеры лениво курили в избе за длинным дощатым столом, когда с улицы послышались крики. Вся компания выбежала наружу. Оказалось, разъярённый бык вырвался из соседского загона, распугал народ и двинулся к Владимирскому тракту. Там в это время проходил казённый обоз, который охраняли солдаты, и бык мог натворить бед.
Хозяин дома оценил ситуацию и глянул на сына:
— Пусти Лебедя, — коротко сказал он.
