Хорошо на Кирочной! И просто гулять, и идти куда по ней — одно удовольствие. Будь на то его воля — Григорий здесь и квартиру бы себе спроворил. Не всё же по углам у добрых людей ютиться! Самому-то ему и чулана довольно, да только дети подрастают. Дмитрий, на беду, совсем дурачок, умом скорбный, зато Матрёна — умница, и Варька ей под стать. Пора везти в столицу и определять к учёбе. А мамка их Прасковья, жена Григория, тоже ведь в Покровском одна не останется. Значит, всем сюда перебираться надобно…
Два филёра, Свистунов и Терехов, шли следом по обеим сторонам улицы. К этой манере Распутина — говорить на ходу и по временам размахивать руками — они уже привыкли. А у него повелось так с давних пор — с тех ещё, когда в конюшне выкопал себе пещерку. Грамоте учился — Писание вслух разбирал. Молился — тоже в голос. Когда по святым местам шёл, с попутчиками беседовал. Нешто можно, не давши обета, рта не раскрывать на тысячевёрстном пути?! Ежели кто по доброте брался подвезти паломников — тоже не молча ехали, рассуждали о спасении души да о местах, где бывать довелось. А как в мыслях Григория бесы одолеть пытались, или соблазн перед глазами появлялся, или вспомнить случалось врага рода человеческого — одной рукой осенял себя Распутин крестным знамением, а другой — отмахивался кулаком.
Ходил он не быстро: тоже привык за годы паломничества. Когда пути впереди на месяцы — куда спешить? Зато таким неспешным ходом случалось и тридцать вёрст в день одолеть, случалось — и пятьдесят. Шаг за шагом, с утра до ночи…
Никуда не ждали нынче Григория Распутина; немногие знали, что приехал он из Покровского, съездил в Крым к императору с императрицей и вернулся теперь в Петербург. Можно было просто брести по петербургским улицам, обдумывая своё житьё.
Квартиру отдельную нанять в столице и семью, наконец, перевезти — дело хорошее. Только сильно не дешёвое. Где же такую уйму денег взять? Конечно, перепадало ему иной раз немного, когда приглашали к господам. Не оскудеет рука дающего! Только мало давали. Не оставляет человека бес искушением своим и делает всякие наваждения. Говорит: сам по миру пойдешь, не подавай, оскудеешь!
Удивлялся Григорий. Которые сами в скудости живут — всегда норовят отплатить за добро, хоть и последнее от себя оторвать. Что же скаредничают те, которые в сытости и достатке? И ещё: человеку, в средствах стеснённому, самому до святых мест в дальних краях не добраться; одна отрада — рассказы опытного странника послушать. А те, кто могут позволить себе и в Саров, и в Киев, и на Афон, и в Иерусалим, и куда душе угодно — вместо того за границу ездят смотреть разные горы. Да и то смотрят на них, как на роскошь, а не как на божье создание…
С кем молился вместе Распутин — тех всегда после в церковь направлял, чтобы причастились. Так и от церквей денег предлагали: ты людей-то, мол, направляй не абы куда, а к нам! К таким деньгам старался не прикасаться Григорий. Конечно, батюшки разные, их он любил не сильно, да разве же храм виноват?
— Всегда нужно подумать — худой, да батюшка, — говорил он, как заходил о том разговор, — уж ежели у нас искушения, то у него и подавно. Шурин у него кавалер, на балах, тёща кокетничает, жена много денег на платья извела, и гостей-то у него предстоит много к завтраку. А всё же почитать нужно его! Он есть батюшка — перед богом молитвенник. Затем причащайся как можно чаще и ходи в храм, какие бы ни были батюшки. Считай батюшек хорошими, потому что ты как спасающийся — тебя враг искушает, а у него тоже семейство и он тоже человек. Ему бы надо было поступить в исправники, а он пошел в батюшки. Ведь он бы рад спросить, да нет у нас таких живых людей — дать ему благой совет…
Вот покойный протоиерей Иоанн Кронштадтский — истинный батюшка был! За то и получил дар исцеляющей молитвы. Уж сколько народу жизнью ему обязаны — не сосчитаешь. Любого племени, любого звания, без разбору.
То же делал теперь и Григорий Распутин. Молился, спасительные беседы вёл, прорицал иной раз, врачевал словом. Ему пытались целовать руки. Он не возражал, хотя и в том видел беса искушающего. Господа с княгинями-графинями простому крестьянину руки целуют — гордиться впору. Так ведь грех это смертный — гордыня! А откажешься и запретишь — снова гордыня: что же, другим уже и благодарность выказать нельзя, возвыситься через унижение?! Хитёр бес, ох, хитёр…
Отмахнулся Григорий кулаком от врага помянутого, перекрестился широко:
— Рай земной, не отступи от меня, будь во мне!
Пусть уж целуют руки-то, коли нравится. А которые дурное подумают и станут говорить — их печаль. Рассуждал Распутин: золото всем известно и всеми ценимо, а бриллианты хотя и ценны, но не всем понятны. Так и духовная жизнь не всем вместима. И радость — насколько порадуешься, настолько и восплачешь. На сколько примут, на столько и погонят.
