Глава этого правительства, впрочем, не вызывал столь общего презрения, во всяком случае, поначалу. Его приветствовали почти все. Однако от приветствий его политика от этого не становилась привлекательной. «Князь Львов, – вспоминал И. Г. Церетели, активно работавший в Исполкоме Петроградского совета, – имел за собой долгую карьеру земского деятеля и завоевал общее уважение не только среди либералов, но и в демократических кругах своей работой по распространению образования среди масс крестьянства и по поднятию культурного уровня народа вообще. В этой области он показал себя организатором крупного масштаба, и этот престиж вознес его на пост главы первого революционного правительства. Но в области большой политики он чувствовал себя не на своем месте – отсюда та уклончивость его поведения, к которой он прибегал при всех мало-мальски затруднительных случаях и которая давала его противникам основание говорить о “византинизме” его характера… Его уклончивые манеры объяснялись не “дипломатничанием”, а обыкновенной нерешительностью»28.
Впрочем, не отличался решительностью и Исполком Петросовета, так и не решивший в первые дни своей работы, что делать со свалившейся на его плечи ответственностью. Он дипломатично призывал пресекать проявления анархии, насилие над офицерами, «.все бесчинства и грабежи, врывания в частные квартиры, расхищение и порчу всякого имущества, бесцельные захваты общественных учреждений»29. «Главным фактором отказа от участия во власти была война, – вспоминал один из его членов. – Принять власть в то время, как свыше 10 миллионов людей было под ружьем, демократия не могла, так как не знала, как относиться к армии и к войне»30.
Вскоре это незнание проявило себя в полной мере. Ожидаемое успокоение не пришло. 3 (16) марта Родзянко известил Алексеева, что «в Петрограде вспыхнул новый солдатский бунт», и в новых условиях кандидатура Михаила Александровича в качестве императора, а не регента в малолетство наследника Престола «.ни для кого не приемлема, и вероятна гражданская война». В связи с этим он просил рассмотреть возможность задержать обнародование манифеста об отречении31.
Теперь, когда Временный комитет Государственной думы оказался под сильным влиянием левых партий, ради спасения от внутреннего конфликта и в качестве гарантии восстановления порядка он предлагал новые уступки – собрать Учредительное собрание для определения формы правления в России. Эти предложения не вызвали у Алексеева положительной реакции, и он предложил собрать совещание главнокомандующих фронтами в Могилеве 8 или 9 марта. Словам Родзянко Наштаверх уже не верил, считая, что авторитет Временного правительства достаточен для удержания ситуации под контролем32. Большинство командующих, за исключением Сахарова, сочли невозможным ни проведение совещания, ни задержку манифеста.
Николай Николаевич (младший) добавил к этому абсолютное непризнание идеи Учредительного собрания33.
«Великий князь Михаил Александрович, – вспоминал князь П. Д. Долгоруков, – был соломинкой, за которую хотел Милюков ухватиться, когда Россия начинала тонуть»34. Как всегда, соломинка оказалась плохой опорой. 3 (16) марта Михаил отказался от власти вплоть до определения Учредительным собранием формы правления35, 8-12 (21–25) марта все остальные члены династии отказались от своих прав на престолонаследие и удельные земли36. 3 (16) марта на заседании Исполкома Петросовета обсуждалась судьба членов императорского дома. Было решено настаивать на аресте императора, его брата подвергнуть фактическому аресту, объявив его состоящим под надзором революционной армии. Наиболее изощренная и осторожная позиция была выработана к третьему лицу: «По отношению к Николаю Николаевичу ввиду опасности арестовать его на Кавказе, предварительно вызвать его в Петроград и установить в пути строгое над ним наблюдение»37.
На особую любовь или уважение со стороны руководителей созданных революцией органов великий князь рассчитывать явно не мог. И не только в Петрограде. «Имя б. великого князя, – вспоминал председатель тифлисского Исполкома Совета солдатских депутатов С. И. Верещак, – не пользовалось ни положительной, ни отрицательной популярностью. Ничего яркого, что бы врезывалось в представление солдата, им проявлено не было. Популярность являлась уделом генералов, руководивших операциями армии. Для нас он был великим князем, изгнанным на Кавказ, и только»38. Отношение к окружению наместника было ничуть не лучшим: «Это был какой-то штаб-двор, из которого в среду высшего командного состава поползли неведомые раньше интриганство и политиканство»39.
