Потом вся эта «антиниколаевская» накипь проявится и в эмиграции. Как в среде «освобождённых революцией» царских родственников (тех, кто сумел ноги унести), так и в среде белого офицерства (корниловцы – те даже в Галлиполи стреляли по палаткам, в которых пели «Боже, царя храни!»). Образованные либералы по палаткам не стреляли – но при всяком удобном случае кололи своими перьями. Стоило только берлинскому издательству опубликовать (в 1923 году) царские дневники, как в кадетском «Руле» уже радостно язвили по поводу того, что они-де «обрисовывают кругозор человека, стоявшего во главе огромной империи в самые трудные минуты её существования».
Было бы куда лучше, если б господа кадеты – хотя бы теперь, «задним числом», – задумались о собственном интеллектуальном кругозоре!
§ 1.4. Стоит сказать несколько слов о профессиональных историках русского зарубежья. Тут следует напомнить, что именно за границей был в своё время издан клеветнический «Последний самодержец». Те славные дореволюционные традиции были продолжены в 20-е – 30-е годы. В частности, линию «Последнего самодержца» развивал гнусный опус о Николае Втором эмигранта Василевского (He-Буквы). Характерно и то, что в 1923 году сей политэмигрант благополучно вернулся в Советскую Россию, где продолжил, на радость Советской власти, публикацию своих антимонархических «изысканий».
Пожалуй, наиболее громким научным именем среди эмигрантов первой волны обладал Милюков. Но именно он был одним из главных виновников постигшего Россию краха; человеком, в котором профессиональный историк-мыслитель был давно и бесповоротно вытеснен лукавым политиком-демагогом. В своих эмигрантских работах Милюков проводил ту же самую идейную линию, какую он гнул, выступая с трибуны Государственной Думы, – очернение царя, царского окружения, царских министров… При этом он продолжал тиражировать самые гнусные измышления о Николае Втором.
Другой видный историк русского зарубежья (пик творчества которого пришёлся на годы эмиграции) – Мельгунов – был более сдержан в оценках и суждениях. В частности, к заслугам Мельгунова-историографа можно отнести убедительное опровержение им выдумок о подготовке царским правительством сепаратного мира.
Однако ж и его социалистическая природа (и – прежняя многолетняя антиправительственная деятельность) давала себя знать! Показательны в этом отношении слова из послереволюционного обращения Мельгунова к русской интеллигенции: «У нас когда-то был один общий враг. И теперь вновь он только один». То есть царский режим был для Мельгунова сродни большевистской диктатуре образца 1918 года! Впрочем, чего же ещё ждать от убеждённого социалиста? А от другого «умеренного» – Пушкарёва? – который в молодые годы был ярым марксистом и почти всё время находился либо под надзором полиции, либо в тюрьме, либо в эмиграции?
Из исследователей, пристально изучавших личность Николая Второго, членов его семьи и представителей «ближнего круга», стоит отметить следователя Соколова – который в своём труде вышел далеко за рамки расследования обстоятельств цареубийства. В то же время, характерной особенностью его позиции (наверняка – искренней!) является демонизация Распутина; представление о нём как о «несознательном шпионе» и проводнике немецкого влияния при дворе.
Безусловно, крупным историком (всю свою эмигрантскую жизнь посвятившим исследованию эпохи Николая Второго!) был Ольденбург. Его апологетическое «Царствование императора Николая II» к настоящему времени переведено на многие языки, выдержало массу переизданий и считается «классикой жанра». Однако надо помнить, что первое издание этой книги состоялось уже после смерти автора (да и то – почти весь тираж пропал из-за начавшегося вторжения нацистской Германии в Югославию). Труд Ольденбурга получит широкую известность и признание только во второй половине 20-го века.
Поэтому ни о каком особенном «монархизме» русской эмиграции говорить не приходится! Она представляла собой клокочущий котёл – распалённых амбиций, уязвлённых самолюбий, взаимных обвинений и межпартийных склок…
Конечно, и среди эмигрантов первой волны встречались люди безыдейные и «внепартийные». Да только от этого не легче! Ведь в 20-м веке на Западе уже процветала безудержная свобода слова, что – в сочетании со страстью западной публики ко всему «жареному» – создавало идеальные условия для творчества этих безыдейных авантюристов. Яркий пример: бывший член «распутинского кружка» Симанович. Его книга «Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина» (впервые издана в 1921 году в Риге) имела грандиозный успех в странах свободного мира. На протяжении 20-х – 30-х годов она выдержала несколько переизданий, была переведена на европейские языки. При этом – по процентному содержанию лжи «мемуары» Симановича могли бы поспорить с любым порождением советского Агитпропа.
