Мы катили дальше на восток и одновременно поглощали пищу. Но, разговаривать мне с Эльзой по-прежнему не хотелось. А кому хочется разговаривать за обедом с убийцей? По этому поводу внутри меня боролись противоречивые чувства. С одной стороны, я понимал, что она действовала правильно с точки зрения телохранителя. Но, принять то, что эта милая зеленоглазая женщина умеет убивать людей настолько хладнокровно, я сходу не мог. И это противоречие заставляло меня есть молча. Потому что я не знал, что сказать ей. И она, похоже, почувствовала мое смятение.
Позвав начальника поезда, Эльза спросила его:
— Нет ли у вас тут какой-нибудь музыки? А то уныло как-то, словно на похоронах.
Яков Степанович Магницкий отнесся к ее просьбе с пониманием. Притащив откуда-то граммофон с большим медным раструбом, он поставил какую-то пластинку, закрутил ручку, и из нехитрого аппарата с треском тихонько, едва перекрывая колесный стук, заиграла мелодия вальса «На сопках Манчжурии» времен русско-японской войны. Бодрости это не прибавило. Так мы и отобедали молча под грустный вальс. Какое-то нехорошее предчувствие по-прежнему тяготило меня. Дорога в Сибирь начиналась невесело. Я не знал конкретно, чего еще следует ждать и от кого, но понимал, что неприятности лишь начинаются.
За чаем неожиданно поймал себя на мысли, что снова смотрю на Эльзу, ни как на убийцу, а как на женщину. Видимо, наелся, вот на баб и потянуло. А обед подали сытный, с ухой из осетрины на первое и с бифштексом на второе. И откуда только они берут все эти разносолы в голодной стране? Впрочем, элита всегда питается лучше, чем простые трудящиеся. Даже в стране трудящихся.
Эльза снова потянулась за папиросой. Она прибывала в неведении, что курить я бросил. Пришлось сказать. Она удивленно подняла на меня свои глаза. И я вновь не смог от них оторваться. Ее глаза казались волшебными. Они блестели, словно подсвеченные изнутри. В ее волосах сверкала золотая заколка с красным камнем, а на шее, в вырезе бархатного зеленого платья висел кулон в виде сердца на золотой цепочке. Само платье явно было вечернее и дорогое. Раньше я, пожалуй, такой ухоженной Эльзу не видел. На Лубянке она всегда играла при мне роль солдата в юбке, а тут явно старалась показаться элегантной дамой, осознающей себя чуть ли не совершенством. Трудно даже было сказать, кого она мне больше напоминала из известных революционерок? Инесса Арманд или Александра Коллонтай? Едва ли. Но точно не Анка-пулеметчица и не Землячка.
Мы закончили совместную трапезу. Начальник поезда убрал со стола и ушел куда-то. И вдруг Эльза заговорила о таком, чего я услышать прямо сейчас от нее не ожидал:
— Вас, Вячеслав Рудольфович, наверное, обидело немного, что я так быстро застрелила этих бандитов, что даже с вами не посоветовалась? Так для меня это самое привычное дело стрелять быстрее, чем подумаю. Это что-то звериное во мне сидит. Я в первый раз человека застрелила еще в Петрограде в семнадцатом, когда принимала участие в штурме Зимнего дворца. Тогда матросы наши революционные дали мне «Маузер». Ну я и шмальнула в юнкера. Совсем молодой он был, почти мальчишка, а целился прямо в меня из винтовки. Что оставалось делать? Вот и убила его. Первый раз мне плохо сделалось от вида смерти. Но, потом быстро привыкла. Ведь Гражданская началась. И повсюду людей убивали. Время такое было тогда. И я в тот год экспроприациями занималась вместе с отрядом матросов. А в восемнадцатом назначили меня товарищи военным комиссаром Особого отряда. Мы хлеб изымали. По избам крестьянским ходили. План по продразверстке выполняли. Стреляли в нас. Засады делали. Ну и мы стреляли. Я со всеми бойцами наравне была. Стрелять за тот год научилась хорошо. Понимала я, что от этого умения моя жизнь зависит. Многих вокруг убили моих товарищей. А я уцелела. Повезло, наверное. Стреляла я всегда первой. Влезала во все заварухи. Не боялась смерти. Потому направили меня в Особый отдел ВЧК. Там тоже все время в перестрелках участвовала. Враги меня всерьез не воспринимали, не ожидая, что женщина сумеет выстрелить точно. А я могла. Это для врагов неожиданностью было. Бурная в те годы у меня жизнь получилась. Одни приключения. В двадцатом я на Юго-Западном фронте воевала, а с двадцать второго года получила должность заместителя начальника Подольской ГубЧК. Там все меня боялись. Ходили слухи уже о моем хорошем владении оружием и о моей везучести. Сотрудников у нас не хватало. И я там сама врагов арестовывала. Сама тройки собирала из наших инвалидов, раненых на войне сильно. Сама и судила, а инвалиды только подписывали мои решения. И расстреливала я тоже сама. Все тогда приходилось мне самой делать: и следователем быть, и судьей, и палачом работать тоже. Мне даже дали кличку подпольную «Тигрица». Но, чего только не сделаешь во имя революции, если предан ей всем сердцем! А я такая! И вам я всем сердцем предана, Вячеслав Рудольфович!
