Я отправил еще одно сообщение: «Менжинский — Бокию. Назначаю вас исполняющим обязанности председателя ОГПУ до моего прибытия. Оставайтесь на телеграфе и всеми силами сохраняйте контроль за ним. По возможности блокируйте отправку сообщений другими лицами. Ежову не подчиняйтесь. По возможности примите меры к его нейтрализации. Пошлите директивы на места по пути моего следования всем местным чекистам о сборе по тревоге на вокзалах для обеспечения моей безопасности. В Москве мобилизуйте все силы ОГПУ, милиции и погранвойск против троцкистов. Установите контакты с лояльными военными».
Пропустив несколько поездов на разъезде, мы снова тронулись в путь. За иллюминаторами бронепоезда стояла тьма, но непогода уже не так бушевала. Снежный буран постепенно ослаб и прекратился. А через какое-то время кое-где в облачности появились прорехи, откуда темноту ночи немного разбавлял свет луны и далеких звезд.
Ночь выдалась тревожная. В столице, похоже, намечался переворот. А я находился в этот момент слишком далеко, чтобы повлиять на события непосредственно. Потому я не мог позволить себе пойти спать, пытаясь прояснять обстановку с помощью телеграмм на каждой остановке по пути следования бронепоезда. А обстановка вырисовывалась весьма непростая. Троцкисты, похоже, действовали сами по себе. А Сталин, возможно, дал команду Ежову арестовать Трилиссера, потому что подозревали его в связи с троцкистами, в покровительстве тому же Блюмкину.
А этот Блюмкин затаился так, что найти его никак не могли всем ОГПУ, разумеется, неспроста. Именно после разговора с Троцким он пропал. И произошло это перед всеми столичными беспорядками явно неслучайно. У меня было стойкое ощущение, что роль Блюмкина, возможно, гораздо более зловещая, чем казалось мне поначалу. Возможно, что именно он являлся связующим звеном между Троцким и отрядами красногвардейцев-троцкистов? Или же ему поручили вообще всю оперативную координацию сторонников Троцкого?
Фактически, в последние месяцы, после известных событий, приключившихся в десятую годовщину революции, все эти люди, готовые поддержать оппозиционеров с оружием в руках, во всяком случае большинство из них, находились на нелегальном положении, рассредоточившись по конспиративным квартирам. Они боялись высунуться, потому что чекисты искали их и арестовывали по одному. И вдруг они не только собрались вместе и вооружились, но и заняли Горки!
А это уже серьезная операция, явно проведенная по сигналу и с единым командованием. Похоже, что в том зашифрованном телефонном разговоре, который отделу Бокия до сих пор не удалось расшифровать, главным лидером оппозиции Львом Троцким были даны прямые распоряжения Блюмкину начинать претворять в жизнь какой-то план, задуманный заранее. А у троцкистов, наверняка, некий запасной план захвата власти имелся. Просто в той моей истории они не успели его воплотить из-за того, что оппозиционные лидеры были вовремя сосланы из столицы в отдаленные края. Теперь же, похоже, этот запасной план был задействован ими в полной мере.
Было далеко за полночь. Поезд набрал скорость на перегоне и мерно стучал колесами на рельсовых стыках. Мы с Эльзой по-прежнему сидели вдвоем в штабном помещении и не шли спать. Неожиданно она встала со своего места в углу, подошла ко мне и обняла за плечи, сказав:
— Я тоже прочитала все эти ужасные телеграммы и опасаюсь, что дело нашей революции под угрозой. Враги собираются захватить Москву изнутри. Но вы, Вячеслав Рудольфович, как самый честный и ответственный большевик, спасете положение. Я знаю. Я сейчас только на это и надеюсь. И я не дам им вас убить. Сперва им придется убить меня.
— Что ты такое говоришь, Эльза? Убить меня, да и тебя, не так-то просто. Вот сейчас, например, когда мы находимся внутри этого бронепоезда, где нас защищает не только броня, но и целая рота проверенных бойцов.
— Только мы не всегда будем внутри бронепоезда, — заметила женщина.
— Это верно! — сказал я и рывком усадил ее к себе на колени.
А Эльза не вырывалась, наоборот, прильнула ко мне, но продолжала говорить, разоткровенничавшись:
— Я буду защищать нашу революцию, пока живу. Потому что я верю в справедливость нашего дела. И ради этого я сражалась, не жалея ни себя, ни других. Но, верить в справедливость становится сейчас все труднее с каждым годом. Я хорошо знаю, как живут другие женщины, жены руководителей. Они пользуются всеми благами, которые дает служебное положение их мужей. Они ездят на служебных автомобилях своих супругов за дорогими покупками, каждый день по магазинам, по театрам, по ресторанам. У многих из них такие платья, которые и на мою годовую зарплату не купить. И, при этом, они, в отличие от меня, не рисковали жизнью ради революционных идеалов. Я чувствую досаду…
— Это, наверное, просто зависть в тебе говорит, — подначил я.
Но она вспыхнула, словно порох, неожиданно сверкнув глазами и выпалив, как истеричка:
