Но Майский был нужен проанглийской партии в Москве, которая рассматривала его как надёжный канал связи и информации с Лондоном. Иначе трудно ответить на вопрос — с чего бы это Сталин смещает с поста наркома иностранных дел англофила Литвинова, но оставляет на столь важном дипломатическом направлении англофила Майского? Ответ здесь напрашивается такой — слишком уж сильная была проанглийская партия. Тут надо вспомнить о том, что сам Литвинов, после своего смещения, вовсе не перестал быть значимой фигурой в СССР. Его не только не репрессировали, но и оставили членом ЦК. Более того, ему позволили выступить на февральском пленуме 1941 года, где он подверг решительной критике курс на сближение с Берлином. То есть отставка Литвинова была лишь частичным выигрышем сторонников этого сближения, которых возглавлял Сталин. При этом Майский остался на своем посту, но, конечно, не как орудие Сталина.
Логичнее сделать такой вывод — Майский был каналом информации, которой обменивались Лондон и проанглийская партия. Несмотря на все подозрения Лондона, этот канал всё-таки оставался действующим. (Очевидно, проанглийской партии удалось убедить Лондон в надёжности Майского.) И 17 ноября Молотов воспользовался данным каналом для того, чтобы проинформировать английских лидеров о своей проанглийской позиции. Другим же полпредам эта информация (пункт 5–6), по понятным причинам, не предназначалась.
Молотов сделал сильный ход в политической игре за власть. Теперь он стал центром притяжения самых разных сил, недовольных внутри- и внешнеполитическим курсом Сталина. Показательно, что уже в самый канун войны, 21 июня 1941 года, главный коминтерновец Димитров просит его поговорить со Сталиным — не нужно ли давать какие-либо указания зарубежным компартиям? Вопрос — почему бы ему не спросить об этом самого Сталина? Очевидно, Димитров в эти тревожные дни предпочитал ориентироваться на Молотова, в то же самое время страхуя себя «просьбой» обратиться к Сталину.
Молотов ответил Димитрову весьма загадочно:
Но почему же Молотов пошёл против Сталина и его курса на сближение с Германией? Ведь он же был одним из творцов Великого Пакта 1939 года. Не случайно же именно его поставили во главе НКИД вместо откровенного англофила Литвинова.
Дело в том, что сам Пакт вовсе не означал установление какого-либо союза с Германией. Он открывал двери для двух сторон, но в эти двери нужно было ещё войти. И далеко не все творцы Пакта в них хотели входить. Над Молотовым и многими другими советскими лидерами довлели идеологические догмы. Согласно одной из них, авторитарный националистический режим должен быть обязательно хуже режима буржуазно-демократического. Не следует забывать о том, что партия большевиков возникла и сформировалась в обстановке борьбы с «царским самодержавием». И в этой борьбе либеральные, буржуазно-демократические силы (кадеты, октябристы и др.) рассматривались как естественные союзники. Правда, по некоей иронии судьбы, именно с кадетствующими генералами Белой армии большевики вынуждены были вести ожесточённую гражданскую войну. Но это уже логика политической борьбы, ничего не попишешь.
Когда в 20-е годы в Италии победили фашисты, то на фашизм тут же была перенесена старинная схема «наибольшего зла». Хотя с самой фашистской Италией у нас почти сразу же установились вполне спокойные и деловые отношения. А вот демократическая Англия была настроена не в пример более враждебно. Но уж к германскому национал-социализму были выдвинуты совсем жёсткие претензии. Причём, что любопытно, нацизм окрестили фашизмом и в дальнейшем предпочитали называть именно так — с прилагательным «германский». Слова «национал-социализм» предпочитали избегать — слишком уж много вопросов могло бы возникнуть в низах: «Дескать, как же так, и у нас социализм, и у них социализм?»
