— Слушай, а ты не заболел, Фахрутдинов? — потрогал лоб бойца Кудашов.
— Нет… то есть, никак нет.
— Понятно. Ладно… Отставить, Фахрутдинов. Бабушкин! А ну, подь сюды! А ты, Фахрутдинов, сходи в санчасть, температуру измерь.
По-моему, ты закипаешь…
Шоу Ильхама было обречено на продолжение. На этот раз он превратил в развлекуху самое обычное пришивание подворотничка.
Процесс шёл плохо — Ильхам исколол все пальцы, а работа так и не была сделана…
— Чё делаем? — поинтересовался Гунько.
— Да вот, подворотник пришиваю…
— Подворотник, говоришь, — порадовался за друга Бабушкин, — слушай, Ринат, мы тебе друзья или как?
— Ну… друзья…
— А ты бы с друзьями хоть поделился проблемами своими…
— Какими проблемами? — удивился Ильхам.
— Видали?. Ты хоть сейчас выйди из образа! — не выдержал Бабушкин.
— Извините, я не совсем понимаю… — начал Ильхам, но закончить ему не дали.
— А мы совсем не понимаем. Ринат, ты чё, косишь? Служить надоело — так и скажи. Чё при нас-то дурака включать, — разошёлся Гунько.
— Какого дурака?
— Круглого или квадратного — тебе виднее…
— А где Соколов? — без всякой связи поинтересовался Фахрутдинов.
— А Соколов тебе зачем? Соколов у нас не доктор…
— Ну… Просто я хотел… Можно в туалет?
Всё было ясно — у Фахрутдинова либо потеря памяти, либо потеря совести…
— Мужики, похоже, тут реальная проблема, — резюмировал Гунько. — Похоже, даже ЧП. Вы глаза его видели? Он не косит.
По-моему, у него реально крыша поехала — переслужил, наверное…
— Сам послужи третий год — посмотрю я на тебя, — заступился Бабушкин. — Только… чё теперь делать?
— Не знаю. Я санитаром в психушке не работал, — испугался ответственности Гунько.
— Сержант, а может, всё-таки косит? — вдохновился Бабушкин.
— Он что, народный артист России?
— В смысле?
— Слишком натурально он играет…
Версию об актёрской подготовке Фахрутдинова разнёс вдребезги Нелипа:
— Вот это цирк!. Фахрутдинов только что подошёл к дневальному и спросил, почему в туалете нет туалетной бумаги…
— Трындец, — подвёл итог Гунько. — Башню сорвало — сто процентов…
Есть ситуации, когда солдат идёт к офицеру. Причём не строевым шагом и не по команде, а сам. Потому что товарища надо выручать. И если идти к офицеру, то к Шматко — всё-таки этот лейтенант ещё помнил, как он был прапорщиком… А от прапорщика до солдата — рукой подать… Вполне возможно, что эта логика лишена всякого смысла, но Гунько, отправившись к Шматко, думал именно так…
— У нас это… товарищ лейтенант, — никак не мог решиться излить душу Гунько. — В общем, нам кажется, что рядовой Фахрутдинов… сошёл с ума!
— Так! Стоп! Ещё раз…
— Нам кажется, что рядовой Фахрутдинов… ну… того! С ума сошёл…
— Фахрутдинов?! — Если бы речь шла о Папазогло, Шматко вообще бы не ответил, но Фахрутдинов!
Единственный человек, который понимал, что происходит, сидел рядом с Шматко. Соколов неожиданно понял, что для нормального гражданского человека всё происходящее в армии больше всего напоминает огромный, но достаточно хорошо организованный дурдом.
И то, что обитателя психушки считают себя нормальными, а человека снаружи воспринимают как психа…
— Да ну, Гуня, перестань… Он совершенно нормальный, — попытался вставить свои пять копеек Соколов.
— Подожди, Соколов, — перебил Шматко. — Гунько, что ты видел?!
Что значит сошёл с ума? Он что, голый по казарме бегает или что?.
— Нет, просто его словно… это… подменили. Он какой-то вялый весь, людей не узнаёт, в мелочах путается…
— Интересно! А как у него с питанием?.
— На завтраке, по-моему, не ел ничего.
— Знакомые симптомы! — Шматко догадывался, как можно помочь рядовому Фахрутдинову.
Версию Шматко вряд ли бы всерьёз рассмотрел Староконь или Зубов, да что там — Соколов и Гунько в неё не поверили бы тоже, но достаточно было того, что Шматко твёрдо решил для себя: Фахрутдинова… сглазили. Для подтверждения диагноза рядовой прибыл в каптёрку на осмотр, то есть допрос.
— Извините, можно?
От данного обращения солдат избавляется примерно в тот же момент, когда из организма выходят последние мамины пирожки.
Лечится это просто: каждый раз, услышав слово «можно», тот, к кому оно обращено, отвечает с неизбежностью следования караульному уставу: «Можно Машку за ляжку». Обычно с десятого раза человеку надоедает мифическая девка с разрешёнными к хватанию нижними конечностями, и он начинает несколько иначе формулировать вопросы.
— Что ты сказал? — Шматко поставил первую галочку в истории болезни Фахрутдинова.
— Ну, мне сказали, что вы звали…
— Да, вызывал! Проходи, Фахрутдинов, садись… Ну, рассказывай.
— Что рассказывать?.
— Чё-то ты вроде как похудел, что ли? Лицо как-то изменилось…
Ну, давай-давай — что случилось?
— Да ничего не случилось — всё нормально…
— Нормально?! А чего жрать перестал?
— Ну, это — не хочется как-то…
Удивительным образом сидящий напротив Ильхама лейтенант радовался каждому ответу. Будто набросав заранее список и вопросов, и ответов, он теперь получал по порции восторга каждый раз, когда Фахрутдинов отвечал именно так, как он это предполагал ещё до начала разговора.
— Значит, аппетита нет! Ясно, а как спишь?
— Плохо, товарищ лейтенант…
— Так-так-так…
