Шматко прямо сам себя зауважал за собственную догадливость.
Всё-таки человек если талантлив, то во всём. По крайней мере, если этот человек — Шматко.
— Слушай, а у тебя на гражданке есть кто-нибудь, кто тебя не любит?!
— Ну, есть одна…
— Одна? Баба, что ли?.
— Жена, — Ильхам вовремя осёкся. — Ну, почти жена, не успели расписаться — собирались только…
— Ясно! Как думаешь, — она тебе может зла желать?.
— Я думаю, что она только этим и занимается! — признался Ильхам.
— Теперь мне всё понятно! — сообщил совершенно обалдевшему Ильхаму Шматко.
— Что понятно? — попытался тоже что-то понять Ильхам.
— ВСЁ! Свободен, Фахрутдинов! — делиться своими догадками с рядовым не входило в планы Шматко.
Вообще делиться планами или догадками — признак дурного тона, примерно так думал Кудашов, входя в казарму.
— Дежурный!
— Слушаю, товарищ капитан! — подбегая, Соколов знал, что предстоит какая-то гадость, но действительность превзошла его ожидания.
— Вскрывай оружейку. Выдавай автоматы.
— А что случилось? — не по-военному поинтересовался ефрейтор.
— Строевая случилась. С оружием.
— Так у нас по плану тактические занятия, — пролепетал Соколов.
— У вас тактические, а у меня — строевая. — Кудашов удивился, почему это он вообще пытается оправдываться перед ефрейтором, может, он заболел?
— Товарищ капитан, так строевая вчера была! — Соколов не сдавался.
— И сегодня будет, и завтра — пока не научитесь! Через десять минут все должны быть на плацу!
Фахрутдинова надо было прятать. Опять. Худшее место, где можно спрятать Ильхама, находилось на плацу под присмотром Кудашова и в компании с автоматом. Как Ильхам будет выполнять строевые команды, можно было только догадываться, в смысле — очень плохо или просто — жуть какая.
Решение проблемы стояло на тумбочке, и звали его Лавров.
— Лавров, слушай сюда. Тебе плохо, — дал установку Соколов.
— В смысле? — установка давалась плохо, в силу недостаточного срока службы солдата.
— В смысле здоровья.
— Почему? — не сдавался дневальный.
— По кочану. Запомни: тебя тошнит, кружится голова, ноги не держат. Понял?
— Никак нет.
Кудашову установки тоже давались плохо. Выйдя из канцелярии, он обнаружил, что оружейка до сих пор не распечатана.
— Соколов! Я не понял. Ты что, по-русски не понимаешь?
— Товарищ капитан, тут дневальному плохо.
— И что у нас за болезнь? «Закосит»? — Кудашов внимательно посмотрел на Лаврова.
— Никак нет. Тошнит чего-то, голова ещё кружится… Ноги…
— Тоже кружатся?
— Не держат… — Кажется, установка Соколова вошла во взаимодействие с организмом Лаврова: рядовой побледнел и, кажется, даже начал несколько покачиваться…
— А мочевой пузырь держит?
— Товарищ капитан, он недавно туалет убирал, — вступился за Лаврова Соколов, — наверное, хлорки надышался, разрешите, я его заменю…
Лавров, вдохновлённый сменой с поста дневального, окончательно вошёл в роль — имитируя слабость, он прислонился к стенке. Зрелище получилось жалобным, даже Кудашова пробило.
— Ладно, давай меняй… Только сначала оружие выдай!
— Есть, товарищ капитан! Внимание, рота! Форма одежды номер четыре! Получаем оружие!
Есть не так много видов работы, которые, будучи простыми до… очень простыми, всё же из века в век находят миллионы индивидуумов, которые не в состоянии постигнуть всю гениальность этой красоты.
Фахрутдинов склонился над ведром. Брезгливо, двумя пальцами держа тряпку, он с интересом наблюдал, как с неё стекает вода.
— Кажись, пронесло. Выкрутились, — зашёл в туалет Соколов. — Брат твой по строевой лучшим считается. Тебя бы на первой секунде вычислили. Да ещё с автоматом… Слушай, ты долго так стоять собираешься?
— Пока вода не стечёт.
— Выкручивать не пробовал?
— Она же грязная, — удивился Ильхам.
— Воду надо чаще менять, — подсказал Соколов.
— Вообще у нас в семье уборкой женщины занимаются. Это не мужское дело, — обиженно заметил Ильхам.
— А брата за себя в армию посылать — мужское? Значит, так.
Вымоешь пол, натрёшь краники. И чтобы из туалета никуда не высовывался.
— И долго мне здесь торчать?
— До вечера, — утешил Соколов, — пока офицеры не разъедутся.
— Здесь же воняет, — быть может, Соколов и ошибался, но даже если бы Ильхам каким-то чудом отслужил полтора года — дедушкой он бы не стал.
— Блин! Ты что, не врубаешься? Если тебя вычислят, тут такая вонь поднимется! На всю часть!
«Спасение рядового Фахрутдинова»… Когда-нибудь, когда Шматко станет всемирно известным кинопродюсером, он снимет фильм именно с таким названием, а пока он звонил своей тёще, которая все уши прожужжала лейтенанту неконей целительницей и по совместительству ясновидящей…
— Алло! Анжела Олеговна?. Вы не могли бы мне дать телефончик этой, ну… Антонины Ивановны… Да не то чтобы мне, просто у меня тут спрашивают, хотят обратиться… Записываю…
Номер телефона был получен, из личного дела Фахрутдинова извлечена его фотография. Шматко собирался — страшно даже подумать — на встречу к ведьме.
Шматко встретила квартира, которая изо всех сил пыталась сделать вид, что её нахождение в пятиэтажной хрущёвке — не более чем случайность.
На стенах сушились пучки травы. На столе дымками поднимались благовония.
