Новая ценностная модель нуждалась в идолах. Таковые нашлись среди борцов за свободу из ГДР, которые подвергались там преследованиям и своими демонстрациями способствовали падению стены. Однако новая «религия» нуждалась и в лозунгах, догмах и не в последнюю очередь образах врага. Их проще всего было получить из параллелей: коммунизм равен национал-социализму, Сталин равен Гитлеру. Ведь у обоих на совести геноцид, стало быть, оба должны быть объявлены вне закона. Федеральный президент Иоахим Гаук бахвалился, что он поехал бы в Россию только в том случае, если бы русские продемонстрировали такое же раскаяние за коммунистические преступления, как немцы за бесчинства гитлеровцев.
Ветрову оставалось лишь беспомощно наблюдать, как все немецкие мозговые тресты дружно настраивали свои исследования на предписанный либеральный ценностный канон. Ни одна институция не отваживалась противоречить мейнстриму, ибо исследовательские институты и неправительственные организации все больше финансировались фондами.
Как известно, немецкие фонды относятся к числу наиболее финансово обеспеченных в мире. Что касалось активности в России, при оказании спонсорской помощи эти фонды руководствовались четкой программой: они поощряли исключительно передачу ценностей и оказывали помощь гражданским обществам в недемократических странах. Тем самым они стояли плечом к плечу с манипуляторами общественным мнением. Мозговые центры подчинялись, чтобы получить деньги, – при этом они теряли свою независимость и превращались в подчиненных.
Важнейшими носителями либеральной идеологии ценностей стали СМИ. Принципиальные люди в редакциях вырастали в моральном и психическом плане и вели перманентные атаки против мнимых идеологических отступников. Нестандартно мыслящие люди прятались по своим комнатам, либо их порочили и затыкали им рты. Еретиков хотя и не поджаривали больше на огне, но мучили другим болезненным способом, спуская на них журналистскую свору.
Эльма Брек объявила себя первосвященницей новой «религии ценностей». Она играла в игру своей жизни, стараясь быть как можно ближе к великим мира сего, и мечтала стать министром иностранных дел в коалиционном правительстве с Меркель. Тем отчаяннее убежденная трансатлантичка боролась с немногими выжившими приверженцами мирной восточной политики.
– Ценностный фетишизм самозванных моралистов раскрывает ограниченность, а не многообразие Европы, – посетовал Ветров. Но вскоре и ему стало опасно так говорить.
При этом он прекрасно понимал, почему Кремль так раздраженно реагировал на западную позицию. Все зарубежные неправительственные организации, которые получали финансовую поддержку с родины, заклеймили как «иностранных агентов», московские офисы западных фондов обыскивались. Кремль заявил, что ему нужно защитить себя от революции, развязанной на Западе.
Ветрова мучили кошмары и ужасы перед лицом обрушившегося ледникового периода. С растущим беспокойством он видел, как Россия и Запад вклиниваются в цивилизационную борьбу. Обе стороны больше не искали понимания, они только критиковали друг друга. Шаблоны повторялись снова и снова: когда панк-группа «Пусси Райот» спровоцировала скандал кощунственным зрелищем в храме Христа Спасителя в Москве, она оскорбила традиционные и религиозные чувства многих россиян. Но Запад стилизовал их в мятежных феминисток и постмодернистских героев. Когда пропаганда гомосексуализма стала уголовно наказуема в православной России, Запад, который только что объявил однополые браки величайшим достижением открытого общества, объявил Путина гомофобом номер один.
– Россия ведет войну против либеральной современности! – возмущалась Брек, а Адо сразу стал воинственно размахивать дубиной: – Просвещенная российская молодежь восстанет и выступит против предательства Путиным ценностей свободы. – Представив это, он с радостью потер руки.
Ветров вскоре осознал свое бессилие в таких разговорах. Он больше не видел никакого смысла раскрывать Западу глаза на Россию. Его больше не слушали. А ведь Россию так легко было понять. После распада Советского Союза русских потянуло в хваленую Европу. Они прибыли, выучили и усвоили важные элементы оплота своих устремлений. Вот только в последующие годы Европа семимильными шагами устремилась в постмодерн. Русские больше не признавали новую Европу своей и с тех пор отвергали ее. Отсюда и весь конфликт, полагал Ветров.
Ветров глубоко вздохнул, когда самолет приземлился в новом Донецком аэропорту. События последних нескольких недель, месяцев, да фактически даже последних нескольких лет все больше расстраивали его. Он чувствовал себя бессильным борцом с ветряными мельницами.
