Она заулыбалась и вручила ему свои — тёплые, немного поношенные наушники с вмятинами на амбушюрах. Пожалуй, слишком торопливо она их передала.
— Тут нет! В доме отцовские есть! Порулишь пока здесь?! Мне как раз
Марсель слегка смутился. Не стал уточнять. Усиленно закивал и надел наушники на голову. Гул почти исчез, остался только слабый фон, срезанный фильтрами. Остальные звуки — тоже исчезли. Стало глухо, будто провалился под воду, но он ощутил облегчение — хоть он и затыкал уши руками, низкий вибрирующий гул, вперемешку с шелестом тормозных колодок, постепенно просачивался во внутреннее ухо и уже начинал порядком давить.
Катя прокричала что-то, что читалось как «мой герой», внезапно чмокнула его в щёку и вылетела из рубки управления. Парень был рад, что она скрылась раньше, чем он покраснел. Щека горела. Шея — тоже. Опомнился, тряхнул головой.
Сконцентрировавшись на панели, он отметил, что Катя уже почти завершила процесс остановки. Оставалась примерно четверть оборота — и это был уже не ветер, а маховик, что инерционно докручивал ось. Тормоз уже стоял на пределе. Он не давал ветру ни малейшего шанса повернуть лопасти. Осталось добить инерцию.
Марсель провёл пальцами по пульту, проверяя температуру оси и стабилизацию маховика. Всё в пределах. Работает.
Гул в наушниках ритмично пульсировал. В голове крутилась сцена у ворот — эти переглянувшиеся сёстры, как по команде.
Он усмехнулся краешком губ, покачал головой и постарался не думать о внезапном поцелуе. Наверное, ей и правда очень нужно было домой.
Спустя пару-тройку лёгких поворотов всех тумблеров торможения вернулась довольная Катя с небольшим термосом в руках. В термосе, внезапно, оказался крепкий горячий чай. Марсель поставил бы на кофе, ведь соседи его и выращивали, но проиграл. Именно поэтому он никогда не играл на бирже и не делал ставок — всегда проигрывал на очевидности и логике.
В процессе остановки не разговаривали — наушники — лишь пили чай и неловко переглядывались в ожидании основного действа. Когда, наконец, дождались, они принялись за спуск установок. Само приземление было несложным, но монотонным процессом, хоть часть его и проходил в тревожном ожидании того, справится ли автоматический привод с очередным сегментом, медленно втягивая его в предыдущий, что находился ниже. Конструкция столба ветрогенератора напоминала раскладную подзорную трубу, но складывалась не сразу, а сегментарно — сверху вниз, секция за секцией.
Про грядущую бурю не говорили, про аварию — тоже. Катя лишь аккуратно поинтересовалась о самочувствии, а Марсель осторожно ответил, что всё в порядке и отделался лёгким испугом. Пошутил про церковь, вспомнив растерянного врача, на что Катя ответила многозначительным взглядом, будто бы солидаризируясь с врачом. В ответ же Марсель успокоил, что не так всё страшно, и что чувствует себя прекрасно.
Далее общение свелось к минимуму — нужна была концентрация для работы.
Одну из установок заклинило на предпоследнем сегменте, и Катя, выругавшись так, что Марселя слегка повело, полезла в ящик с инструментами, откуда извлекла страховочную ленту.
***
— Подожди, тут цепь слетела! Отключи! — окликнула сверху Екатерина. — Сейчас, поддену её…
Она уже чинила цепь подъёмника пятой секции ранее, потому не стала спускаться — лишь перебралась ниже, на уровень третьей, которая «всегда заедает», и ждала, пока процесс не встанет. Процесс ожидаемо встал.
Марсель отключил механизм спуска в рубке управления. В отличие от их ветряков, у соседей была полуавтоматическая система развёртывания и свёртывания. Простая, старая, но требующая внимания. И терпения.
Всё шло достаточно быстро и гладко, но они уже третий раз останавливались и ждали, пока Катя зафиксирует цепь. Она делала это быстро и умело.
Автоматическая система, в отличие от ручной, не улавливала моменты ослабления или повышенного сопротивления, и потому цепь могла слететь — или даже порваться. Если порвётся — вся секция просто ухнет в свободном падении вниз, с силой впечатавшись в предыдущую. Хоть конструкция защищена от каскадного обрушения, но ремонт встанет в хорошую сумму, да и для нервов мало полезного.
