Я всё вычитывал. Разбирал построчно. До последней нитки.
Марс…
Ты уже знаешь, что ты приёмный. Мы взяли тебя ещё малышом. Это ты знаешь.
Но это — только верхушка айсберга.
Ты… непростой ребёнок, Марс.
Я не знаю всех деталей. Пытался копать, но мне били по рукам всякий раз, как я выходил за рамки.
Знай: все кредиты, субсидии, помощь в строительстве — всё это было не просто так.
Это было благодаря тебе, Марс.
Точнее — благодаря нашему участию в программе усыновления.
Когда мы впервые увидели тебя — всё было неважно.
Ты был чудом.
И, чёрт, я бы забрал тебя даже без всех тех «бонусов», что они нам навешали.
Тогда, когда нам с твоей мамой предложили это… нам показалось, что это хорошая идея. Нам много чего пообещали. И хорошо заговорили зубы. Чёртовы ублюдки умеют убеждать. Только годы спустя я понял, что мы ввязались во что-то...
Но подписи уже стояли. Бумаги были подписаны.
Они почти ничего не требовали.
Только одно: чтобы мы тебя растили.
Как собственного.
Никаких отчётов, проверок — у них свои способы всё знать. Поверь.
Единственное, что нас тогда немного смутило — это пункт о твоих детях, Марс.
В бежевой папке описаны все условия.
Там много текста. И ты, как и я тогда, не поймёшь его с первого раза.
Но суть в следующем:
Ты должен стать отцом. Им нужны твои дети.
Прости, что говорю это прямо.
Но их интересуют только дети, рождённые естественным путём.
Никакие донорства, никакое искусственное оплодотворение — всё это не подходит. Я спрашивал.
Их условие: твои дети должны будут учиться в их школах.
Что-то, связанное с колонизацией Марса.
Я не смог докопаться до сути. Но всё упиралось в «программу будущего».
Они называли это важной миссией.
Говорили высокопарно, красиво, вдохновляюще…
Но там что-то другое. Я это чувствовал.
Это была международная программа.
Было много семей. Я пытался найти других участников.
Но все объявления, все запросы — исчезали.
Будто бы их удаляли, прямо на моих глазах.
Потом они позвонили.
Сказали — не ищи.
Я понял.
Марс…
Не знаю, что ты сейчас чувствуешь.
Надеюсь — поймёшь.
Я не смог сказать тебе это лично.
Может быть, ты возненавидишь меня.
Знай — я сам себя ненавидел.
Но я рад, что ты был моим сыном.
И я всегда гордился тем, что знал тебя.
Отец.»
***
— Это что за херня… — Лена, хмурая, словно туча, уже в третий раз перечитывала письмо.
Она не смотрела на Марселя, который напряжённо ждал, пока она что-то скажет.
Сам он пытался думать, но в голове стояла серая муть — ни одной чёткой мысли, ни единого оформленного ощущения.
Он даже удивлялся, как не может сформулировать то, что чувствует. С ним такое случалось впервые. Оставалось только ждать, что Лена скажет что-то, за что можно зацепиться. Но, судя по её лицу, она была в таком же состоянии.
