Я долго звонила в свою квартиру, но бесполезно. Ещё такой дождь и ветер на улице был. Я перебрала всех знакомых. Идти было некуда, а у новых девчонок из группы я записала только фамилии, естественно без адреса и телефона. Ведь это обязанность мастера, а не моя. Подружиться за три часа трудно, да и смотрели они на меня как-то искоса. Потом они мне сказали, что я им показалась из какой-то глухой деревни, неразговорчивая, вся в чёрном. Это я в трауре по бабушке была, ведь прошло ещё всего две недели после её похорон.
Я стояла в подъезде и ждала нашу машину, в надежде, что мама с дядей Сашей не останутся где-то там с ночёвкой. Стало смеркаться. Тут пришла соседка с работы. Я попросила оставить вещи у неё и пошла к Сашке. Это мой парень. Может, хоть он не уехал в колхоз. Дождь не переставал. Я дошла до его дома, но и там меня ждало разочарование. Его сестра сказала, что он уехал сегодня. Я поплелась обратно, в свой подъезд. Простояла я там до восьми вечера. Уже совсем стемнело, и я позвонила соседке в дверь, потому что от трёхчасового стояния ноги гудели. Да и кушать хотелось. Она позвала на кухню и спросила, чего я не иду домой. Я рассказала весь казус, и она предложила остаться. Я так была ей благодарна, что не в подъезде и не стоя придётся провести ближайшие двенадцать часов.
Квартира была у неё трёхкомнатная. Жила она с мужем, сыном и матерью. Мать её была ещё в деревне, и она постелила мне на её кровати. Я была если не в ужасе, то в лёгком шоке. Кровать была односпальная, на сетке, провисшей почти до пола, и напоминала гамак. Бельё было серое и рваное, вместо пододеяльника простынь, подушка как кирпич. В комнате стоял ещё шкаф прошлого века и стул. Правда, она позвала пить чай. В стакане было что-то налито бледно-желтого цвета. Хоть печенье своё было, и то хорошо. Шастая под дождём в поисках пристанища, я вся промокла и озябла. Напившись чаю, я забралась под одеяло и заплакала… Мне сразу вспомнилась бабушка… как мы с ней пили такой вкусный чай и подолгу разговаривали. И маму представила, как она бы удивилась и обрадовалась, что я не уехала сегодня. Она всегда так искренне радовалась встрече со мной, когда я приходила к ней на работу. Хоть и виделись с утра каждый день. У неё такие добрые и радостные, нет, наверно, лучше сказать, счастливые делались глаза. И у меня такое чувство возникало, как будто распирало изнутри и хотелось сделать чего-то очень доброе и хорошее для неё одновременно. Быть рядом с мамой всегда, помогать ей, слушаться её.
А сейчас я лежала в какой-то чужой кровати, в чужой квартире, чужие люди, и я им чужая… Странное и страшное ощущение всеобщей ненужности никому. Примерно такое же чувство у меня было после окончания школы. Вот оно, начало взрослой жизни… Слёзы заливали подушку, я пыталась уснуть, но горю моему не было предела… вот уже час ночи, выключили фонари около дома. В это время их всегда выключали. А я всё лежала в чужой кровати в чужой квартире, плакала и вспоминала. Потом я решила, что завтра будет другой день, и в эту ситуацию я больше не попаду. Она всего на одну ночь. А завтра уеду в колхоз, и начнётся новая жизнь. С этими мыслями я уснула.
Разбудила меня хозяйка квартиры рано, в шесть утра. И велела одеваться, так как они через полчаса уходят из дома. Я быстро собралась и ушла без её бледно-желтого чая. Да, я ещё в долг попросила пять копеек на автобус. Денег в колхоз я не взяла, даже мелочи. В училище я приехала в начале восьмого. Дверь, естественно, была закрыта. Я села на ограждение возле газона и начала ждать. Первым появился директор. Подошёл, поздоровался, спросил, из какой группы. Получилось так, что номер училища и номер группы совпали. Двадцать седьмое училище и группа двадцать семь, только с буквой «Ф», филиал значит. Мы портные, и приходить нам надо один раз в неделю в головное училище, а так учились недалеко от моего дома, в Заречье. Там у нас был класс с машинами, класс кройки и моделирования одежды. А такие предметы, как информатика, проходили в головном училище.
К директору, откуда ни возьмись, подбежал сторож и открыл дверь. Директор махнул в мою сторону и сказал: «Иди, заходи, погрейся». Я так обрадовалась, аж вперёд его проскочила. Уселась на подоконник и давай грустить и думать о маме. Если бы она не осталась где-то там с ночёвкой… Долго предаваться моим размышлениям мне не дали, потому как снова в фойе появился директор и позвал меня к себе в кабинет. Я чего-то даже струхнула. А он давай расспрашивать, почему так рано, из неблагополучной семьи, что ли? А я и понятия тогда не имела, что это такое. И наивно у него спросила: «А что это за семьи?» Он давай дальше выспрашивать: где и кем мать и отец работает, какие условия проживания.
