Так что воспоминания Управляющего делами Совнаркома Якова Ермолаевича Чадаева явно восполняют то, что усилиями публикаторов оказалось за пределами официального протокола. А значит, могут служить достаточно надежным источником, дополняющим известный нам текст выступления Сталина.
И его слова о том, что международная обстановка очень напряженная, возможны всякие неожиданности, вполне отвечают духу момента. Но уж тогда и утверждение Сталина о том, что в самом скором времени возможно нападение на СССР Германии, а потому необходимо повышение бдительности и боеготовности Советских Вооруженных Сил, являются еще одним, дополнительным, показателем его действительного отношения к этой угрозе.
Теперь еще об одном важном моменте, связанном с выступлением Сталина. Особый интерес у сторонников теории подготовки Советским Союзом нападения на Германию вызвало то место, где они углядели явные признаки его подготовки. Это не в тексте самого выступления, а там, где уже поднимали бокалы. Имеется в виду третье выступление Сталина, где он говорил о наступательном духе Красной Армии.
Конечно, гипотеза эта к его словам притянута достаточно наивно. А потому обсуждать её мы не будем, у нас, как видите, и без того огромное поле непаханного. Однако остановиться на этом месте всё же необходимо, но совсем по другому поводу. Потому что слова эти вскрыли озабоченность явлением, действительно определившем многое в причинах поражений начала войны.
Сталин перед этим своим третьим застольным словом уже полностью в своих тостах высказался. Поскольку речь шла о выпуске академий, в первом из них он персонально кивнул в сторону руководства академий и их преподавателей. Что логично. А дальше одним тостом он сказал обо всех слушателях сразу. О танкистах, артиллеристах, летчиках, пехотинцах и даже кавалеристах. Вроде бы, положенное сказал обо всех. Далее вполне мог ничего не произносить, там и без него хватало ораторов с бокалами.
И вдруг явно не вытерпел. Почему-то особо кого-то поправил. Чьи-то слова ему явно не понравились. Чем?
Казалось бы, что плохого в том, что люди славят его мирную политику, позволяющую стране мирно развиваться? Нет, не выдержал. Зачем-то взял слово. Зачем-то кого-то особо (а всё, что говорил Сталин, это было во мнении людей - особо) поправил. Почему?
А давайте посмотрим, кто это предложил тост за мирную сталинскую внешнюю политику? Ведь и действительно. Вы не находите странной личность очередного оратора?
Генерал-майор танковых войск. Ему бы впору какой очередной тост за то, что, если к нам полезут, то мы им накостыляем. А этот вдруг впал в восторг от мирной политики. Это когда все, и не только генералы танковых войск, прекрасно знали о том, что "завтра война, завтра в поход". Откуда вдруг такая жажда мира на пороге жестокой схватки? Неизбежной, это ясно всем, схватки? Нет, понятно, что эти слова были бы ожидаемы и уместны для инженера, учёного или рабочего-колхозника. Но там, где средой обитания должны быть ударная мощь, калибры и толщина брони?
Потому-то и всполошился Сталин, взяв внеочередное слово, чтобы именно по этому поводу сказать...
А что сказать?
Ведь сказано им было уже практически всё. Большая часть его основной речи была посвящена силе Красной Армии. Обратите внимание. Для усиления эффекта своих слов он даже разгласил для достаточно широкого круга слушателей особо важные секретные сведения о числе в Красной Армии дивизий, в том числе танковых и моторизованных. За такие подробности любая иностранная разведка отдала бы тогда что угодно. А ведь эти данные для будущей непосредственной работы подавляющего большинства выпускников были вовсе не нужны. Не в Генштаб они в основном выпускались, а в войска. Так зачем он это всё же сказал?
Подверг подробному анализу причины успехов германской армии. И главное, попытался опровергнуть мнение о её непобедимости. Изгнать это мнение. Опровергнуть. И, если вдуматься, то всё, что было им сказано в тот день, было подчинено всего одной цели. Попытаться доказать иллюзорность непобедимости германской армии. И то, что Красная Армия вполне способна ей успешно противостоять.
Так что это было? А было это, если совсем просто и откровенно, попыткой внушить представителям самой образованной и культурной части Красной Армии, что немецкую армию бояться не надо. Что её можно побеждать.
А почему он вдруг счел необходимой именно такую тональность своего выступления?
Подумаем. Какую картину событий видели тогда все, в том числе и командиры Красной Армии разного уровня?
Немцы раздавили Польшу, практически не заметив. У нас ожидали, что немцы победят? Да, конечно. Ожидали, что так легко и так молниеносно? Да нет, пожалуй. Весовые категории, конечно, разные, это было понятно. Но ведь и поляки на памяти многих били Красную Армию под Варшавой. Так что впечатление от блицкрига в Польше должно было остаться сильное.
Потом Норвегия, Дания. Мелочь, но производит впечатление всё та же молниеносность. Потом европейский блицкриг. Бельгия, Голландия, названия стран мелькали калейдоскопом. Франция.
Франция.