В штабе полка та же озабоченность, что и в батальонах: быстро укладываются в машины ящики с документами, вынимается все нужное из столов и сейфов. Едва я успел сказать несколько слов своему помощнику, как раздался продолжительный телефонный звонок. Начальник штаба дивизии требовал доклада о готовности полка к выступлению. Выслушав меня, деловито заметил:
- Напоминаю: начало выступления - в три ноль-ноль..."
Что здесь можно сказать. Вот здесь всё успели. Всё успели. Потому что готовы были с 18 июня. Это для генерала Павлова директива пришла "слишком поздно".
"...К трем часам полк закончил сбор по тревоге, и я отдал распоряжение на марш...
...Свернув с Краковского шоссе, колонна втягивается в лес километрах в десяти от Янова...
... В ту же минуту нарастающий гул послышался с другой стороны. Мы с Сизовым посмотрели туда. Над лесом, что был недалеко от нас, показалась армада бомбардировщиков. Вот они начали стремительно снижаться, и в утренней тишине загрохотали взрывы. Я знал, что в том лесу находился летний лагерь частей 81-й мотострелковой дивизии нашего корпуса. Сумели ли командиры вывести из лагеря личный состав и технику, не застал ли пх налет вражеской авиации в палатках? Позднее я узнал, что бомбовый удар не достиг цели: вечером 21 июня части 81-й мотострелковой дивизии были подняты по тревоге и выведены в другой район. Утром 22 июня они вступили в бой... "
Комментарии, как говорится, излишни. Была телеграмма или нет, это, в общем-то, не имеет сегодня того значения, которое ему придаётся. Важно то, что, начиная с 18 июня 1941 года, части Красной Армии западных приграничных военных округов приводятся в полную боевую готовность встретить нападение Германии. Масштаб и одновременность этих действий указывают на то, что происходило это централизованно, по сигналу из Москвы. Одновременно с этим, сами условия, сама обстановка того времени, заставлявшая Тимошенко и Жукова всё время одёргивать командиров на местах от излишней торопливости, показывают, что отдать такой приказ не мог никто, кроме Сталина. Установившего, надо полагать, определённые рамки, за которые переступать преждевременно.
Собственно, это и объясняет причину того, что документы о приведении войск в боевую готовность накануне войны почему-то "не сохранились". Та история, которая писалась под утверждение, что "Сталин не верил в войну с Германией" начала создаваться не сегодня. И не вчера. Существование документов, не подтверждающих этого, было тогда на государственном уровне признано нецелесообразным. Вспомните, кстати, те обрывки, которые были найдены в Центральном архиве Министерства обороны по поводу проведения оперативно-стратегической игры в Генштабе в мае 1941 года.
Кампания уничтожения архивных документов, состоявшаяся после смерти Сталина, когда верхушка партийно-государственной номенклатуры старалась спрятать своё собственное активное участие в репрессиях 30-х годов, коснулась, похоже, и документов о подготовке к войне.
Причём не подготовки к нападению СССР на Германию, как может сразу же встрепенуться кто-то из почитателей многочисленных талантов В.Резуна. Люди, знакомые с документами той эпохи предметно, державшие их, попросту говоря, в руках, знают, что при Сталине документы не уничтожались, ну, может быть, кроме самых бросовых бумаг, срок хранения которым был определён ничтожный. Всё остальное прилежно хранилось. По той простой причине, что ни он, ни его соратники совершённого собой не стыдились, а потому уничтожать документы своей эпохи им не было нужды. Поскольку свои деяния, которые впоследствии были признаны их последователями преступлениями, сами они таковыми не считали. А считали инструментами политической борьбы, вполне для того времени и той обстановки уместными и правильными. Секретили эти документы самым масштабным образом, это да, это верно. Но не уничтожали.
Уничтожители пришли потом, после них. Под их руку вполне естественно должны были попасть и документы, само существование которых не совмещалось с политически правильными установками о том, что "Сталин верил Гитлеру". Особенно много по этой теме вопросов вызывает период, когда министром обороны был верный соратник Н.С. Хрущёва Маршал Советского Союза Г.К. Жуков.
Но это уже дела более поздних дней. Вернёмся в июнь 1941 года. Лихорадочное состояние, в котором находились в самые последние дни перед войной руководители Красной Армии, накладывало, конечно, свой отпечаток и на порядок прохождения документов.
Кроме того, важное значение имеет ещё и такое соображение. В обычных условиях существование каких-то директивных документов, спущенных сверху, обычно легко проследить по документам нижестоящих органов, которые создавали уже они. Опираясь на эти директивные документы. Во исполнение этих директивных документов. Поэтому следы этих директив обычно остаются, даже если мы не найдём эту самую директиву центра.