Говорить же об удаче или о неудаче визита можно было бы, если бы сбылись или не сбылись ожидания и надежды, которые с этим визитом связывались. В данном же случае все понимали, что ничего хорошего от переговоров ожидать не придется. Потому что неизбежно придется отказываться от самого главного и самого важного предложения Гитлера.
Тогда зачем Сталин согласился на визит Молотова?
Ну, во-первых, отказ от визита мог накалить обстановку еще больше. А во-вторых, это было прекрасной возможностью для политического зондажа. Своего рода дипломатическая разведка, необходимая для того, чтобы понять намерения Гитлера в отношении Советского Союза, как сиюминутные, так и фундаментальные.
Но такой политический зондаж невозможен, если отказаться от выдвижения каких-то своих предложений и требований. Будут они учтены или нет, это в данном случае неважно. Да и не в том СССР положении по отношению к Германии, чтобы серьезно требовать от нее каких-то уступок. Не то соотношение сил. Намного важнее определить реакцию противной стороны, исходя из нее, можно попытаться понять и ее намерения. Кстати, чем масштабнее твои запросы, тем ярче проявляется реакция на них твоего противника. Тем легче прощупать его намерения в отношении тебя. При этом, конечно, нельзя заигрываться, чтобы не спровоцировать к себе излишнюю агрессию.
С другой стороны, никакая сила противной стороны не должна сдерживать тебя при отстаивании твоих собственных общепринятых и общепонятных интересов. Здесь любая сдержанность с твоей стороны может быть воспринята как слабость. Что тоже провоцирует агрессию по отношению к тебе.
Такой вот баланс. Такое вот лезвие бритвы, по которому надо пройти, чтобы достичь своих целей.
Поэтому-то для Гитлера и его окружения во многом неожиданной и непривычной оказалась та твердость и даже жесткость, с которой отстаивал позиции Советского Союза Молотов.
Он, в частности, настойчиво задавал вопросы и неоднократно возвращался к ним снова, если ответы его не устраивали. Риббентроп даже выразил недовольство против слишком навязчивых вопросов с его стороны. В частности, Молотов требовал разъяснений о причинах присутствия немецких войск в Румынии и Финляндии.
Между тем, в переговорах Гитлер ораторствовал в основном сам. Этот человек физически не умел слушать собеседника, предпочитая слушать самого себя. Что было, конечно, в данном случае, на руку Молотову, пытавшему понять его замыслы. А тот пафосно выступал по поводу того, что если Россия хочет получить какую-то часть британской колониальной империи, то сейчас самое время объявить о солидарности с державами тройственного пакта. В частности, он упомянул о желательности расширения России на юг от Батуми и Баку, в сторону Персидского залива и Индии. Поднимался на переговорах и вопрос о Дарданеллах, и о более свободном их использовании для сообщения между Средиземным и Черным морями, чем это разрешала конференция в Монтрё.
Молотов уклончиво отвечал, что передаст предложения Гитлера советскому правительству, что ответ последует позже, после всестороннего их изучения.
В ответ он в свою очередь, поднял вопрос о желательности для СССР подписания пакта о ненападении с Болгарией. Болгарское правительство отрицательно отреагировало на такое намерение Советского Союза. Но все понимали, что в данном случае речь не шла о свободном волеизъявлении суверенной страны. Все понимали, что этот вопрос должен быть решен не в Софии, а в Берлине. Но в ответ уже Гитлер занял уклончивую позицию, ссылаясь на то, что по этому вопросу ему необходимо посоветоваться с Муссолини. В результате, переговоры закончились фактически ничем.
В любом случае, у Гитлера пока сохранялась уверенность в том, что СССР не против вступить в его коалицию против Англии, но на своих условиях. Как видел он это на примере Испании и вишистской Франции. В этом успокаивала его и дезинформация, искусно предоставленная ему советской стороной.
"СПРАВКА ДЛЯ МИНИСТРА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ГЕРМАНИИ И. ФОН РИББЕНТРОПА ПО РЕЗУЛЬТАТАМ СООБЩЕНИЯ НЕМЕЦКОГО АГЕНТА В СОВЕТСКОМ ПОСОЛЬСТВЕ "ПЕТЕРА"
Берлин, 13 ноября 1940 г.
Молотов вчера вечером после приема в "Кайзерхофе" вернулся в "Бельвю" и собрал узкий круг своих сопровождающих и сотрудников посольства. По донесению агента, он был в блестящем настроении. На него большое впечатление произвела длительность бесед, которые он имел с фюрером и имперским министром иностранных дел. Затем он сказал, что у него прекрасное личное впечатление и все идет, как он себе представлял и как это было желательно.
Берлин, 14 ноября 1940 г.