– В следующий раз? – какая-то женщина провернула ключ в замке и, дернув на себя ручку, с натугой стала открывать дверь. – Вы настолько противопоставляете себя обществу?
– Нет, – я стал помогать ей. Дверь в самом деле была монструозной и двигалась крайне неохотно, – но я предпочитаю заранее обговорить все варианты.
Наконец, дверь открылась достаточно, чтобы появилась возможность проникнуть внутрь. Передо мной открылся небольшой зал, весь уставленный стульями. На дальней стене был нарисован герб СССР, а под ним стоял широченный стол, покрытый тканью красного цвета.
Поначалу я было присел поближе к Василь Васильевичу, но меня заставили пересесть на самый правый, если смотреть от входа, стул. Пожав плечами, я выполнил указание и пересел. Пришедший с Василий Васильевичем народ немного потусил в разных направлениях, затем как-то разом расселся, и я внезапно обнаружил, что суд уже тут. Во главе стола сидела спрашивавшая меня женщина, а с боков ее подпирали два мужика. По углам комнаты обнаружилось еще две персоны, сидящие за повернутыми друг к другу столами. Более того, внезапно за моей спиной даже обнаружился милиционер. Если принять, что за столом судьи, то по бокам должны быть прокурор и адвокат. Где-то я такое видел… Точно, «Кавказская пленница». Хмм… выкрик: «Да здравствует наш суд, самый гуманный суд в мире!» точно будет перебором.
Суд начался как-то буднично. Без всяких «встать, суд идет!» или «ваша честь, прошу принять во внимание…» Просто тетка с места прокурора монотонным голосом начала читать текст из папочки перед собой. Я с удивлением узнал, что обвиняюсь в подготовке крушения поезда, около которого меня нашли. Следствие установило, что я еще с дореволюционных времен развлекаюсь подобным. Более того, я вообще злобный рецидивист, и катастрофа самолета «Максим Горький» в 1935 году – тоже моих рук дело. Правда, ни слова не прозвучало о том, как мне удалось скрыться и продержаться до 1947 года, когда я испортил двигатель самолету Ил-12 в Красноярске.
Речь закончилась требованием прекратить процесс присвоения нового имени, вернуть старое и признать меня виновным по статье 58, части 8 и 9. Я полистал лежащий рядом специально для этой цели томик: если кратко, то терроризм. Наказание такое же, как для части 2: или расстрел, или объявление врагом народа и высылка за пределы СССР. Нормально так я попал…
– Итак, Игнатюк Семен Борисович, 1895 года рождения, урожденный села Карамышевка… – начала было судья, но внезапно осеклась. Посмотрела на меня, потом в бумажки, еще раз. Потом что-то показала соседям. Те точно так же начали смотреть сначала на листочек, а затем на меня. Кажется, что-то пошло не так.
Прокурор вопросительно глядел на эту кутерьму. Наконец, судья заметила это и, постучав пальцем по папке, произнесла только одно слово: «Шушкевич». Тут и прокурор начал попеременно смотреть в папку и на меня. Потом раздербанил папку и начал перебирать листики, что-то в них сравнивая. Наблюдая за этой суматохой, внезапно я понял, что не будет ни расстрела, ни высылки из страны. Вообще ничего не будет.
– Товарищ судья. В связи с выявленными фактами государственное обвинение объявляет несогласие с выдвинутыми по уголовному делу обвинениями. Даю отрицательную оценку результатов осуществлявшегося в отношении обвиняемого уголовного преследования. Прошу вернуть дело на дорасследование.
– Принимается, – внезапно для меня она бахнула со всей силы молотком по столу. И откуда она его достала? – Постановляю: изменить меру пресечения на подписку о невыезде, подсудимого освободить в зале суда. Жалоба на решение суда может быть подана в течение месяца. Подсудимый, вам все понятно?
Находясь в недоумении от развернувшегося передо мной, я молча кивнул. Тетка еще раз бахнула молотком по столу и, выбравшись из-за судейского стола, пошла к прокурорскому.
– Нда-с, молодой человек, не могу не поздравить вас со столь успешным завершением дела, – неслышно подошедший адвокат проговорил с характерным еврейским акцентом. – На моей памяти это первое дело, которое я выиграл, не произнеся ни слова.
– А может, поделитесь соображением, отчего так все получилось? – я по-прежнему ничего не понимал.
– Видите ли, несмотря на успехи советской медицины в лице многоуважаемого товарища Успенского, – он, немного поклонившись, пожал руку подошедшему Василь Васильевичу, – еще никому не удавалось выглядеть так молодо.
Я молча смотрел на еврея, продолжая не понимать причину.
– Ну же… Согласно делу, вы родились в 1895 году. Сейчас 1951-й. Значит, вам сейчас 55 или 56 лет. Но я могу сказать абсолютно точно, что вы гораздо моложе. Но ладно я, кто поверит бедному еврею в наше время? В деле есть медицинское заключение нашего уважаемого доктора, – он еще раз сделал кивок в сторону слушающего нас главврача, – и там таки указан ваш вероятный возраст, и он совершенно категорически отличается от названного.
– И более того, есть и повторное мое заключение после нашей первой беседы и аналогичное заключение еще и от моего коллеги, – подтвердил Успенский. – Так что с этой стороны все крепко.
