Джека Бауэра больше нет. Есть только призрак, скрывающийся в тенях портового Гданьска и пытающийся заглушить прошлое болью и одиночеством. Он верил, что заслужил покой, даже если этот покой — медленное угасание на обочине мира.Но прошлое никогда не отпускает.Когда в порту соседней страны происходит чудовищная диверсия, именно Джека называют главным виновником. Мгновенно он становится самым разыскиваемым человеком в Европе, мишенью для всех спецслужб. За ним охотится не только безжалостная частная военная компания, но и ЦРУ, ведомое агентом, чья диссертация была посвящена именно ему.Джек понимает: его подставили. И эта диверсия — лишь первый ход в игре, ставки в которой — стабильность целого континента.Его единственный союзник — верная Хлоя О'Брайан, гениальный хакер, которая из своего лондонского офиса видит нити глобального заговора. Сломленный, измученный и преданный собственной страной, Джек вынужден снова вступить в бой. Но как сражаться, когда твоё тело — твой главный враг, а каждый шаг может стать последним?Чтобы раскрыть правду, ему придётся спуститься в ад глубже, чем когда-либо прежде. Ведь когда ты уже достиг точки невозврата, единственный путь — идти до конца.
Холод.
Это было первое, что он почувствовал по-настояшему. Не притуплённую боль в рёбрах, не гул в голове, а пронизывающий холод балтийского ветра. Он вгрызался в кожу через мокрую, рваную тюремную робу, проникал в самые кости.
Побег не был планом. Планов больше не было. Это был инстинкт.
Всё произошло на борту старого сухогруза, идущего вдоль побережья. Момент, когда конвоир поскользнулся на обледенелой палубе. Другой заключённый, старик с пустыми глазами, бросился на него с заточкой. Суматоха. Выстрел. Ещё один.
Джек не думал. Его тело двигалось само. Рывок в сторону второго конвоира. Резкий, выверенный поворот головы противника. Глухой, влажный щелчок, который Джек почувствовал скорее руками, чем ушами. Он не ощутил ничего, кроме веса обмякшего тела, которое отшвырнул в сторону.
А потом — прыжок.
Ледяная вода Балтики обожгла, выбивая воздух из лёгких. Шок парализовал на мгновение, но инстинкт выживания был сильнее. Он грёб к берегу, видневшемуся размытым тёмным пятном. Каждый взмах руки отдавался болью.
Теперь он лежал, забившись в узкую щель между двумя ржавыми, забытыми контейнерами на окраине какого-то литовского порта. Сколько он был без сознания? Неважно. Воздух пах соляркой, гниющими водорослями и безнадёжностью. Каждый вдох отзывался жжением в лёгких. Правое плечо, старая рана, снова горело тупым, постоянным огнём.
Он закрыл глаза. На мгновение позволил себе поддаться желанию, которое точило его изнутри. Просто перестать. Перестать дышать. Позволить холоду сделать свою работу. Забрать остатки тепла. Подарить тишину. Наконец-то.
Перед глазами вспыхнуло лицо. Не Одри. Не Ким. Другое. Из Африки. Глаза ребёнка, держащего автомат. И приказ, который он не выполнил. А потом — кровь. Кровь его товарища на его руках. Его слабость. Его человечность. Его проклятие.
Джек судорожно вздохнул. Хрипло, прерывисто.
Нет. Не сейчас.
Он был не просто сломлен. Он был пуст. Жертва, принесённая ради Хлои, казалась последней. Но мир выплюнул его обратно. На этот грязный, промозглый берег. Он — ошибка в системе. Остаточный риск.
Его рука, дрожащая от холода и истощения, коснулась груди. Там, под робой, ничего не было. Пустота.
Он медленно, с нечеловеческим усилием, заставил себя сесть. Боль пронзила спину. Он стиснул зубы, подавляя стон. Взгляд сфокусировался на сером, безразличном небе.
Бежать. Исчезнуть. Стать призраком. Это была не цель. Это был единственный оставшийся инстинкт. Проклятый, неумолимый инстинкт, который заставлял его дышать, когда он хотел умереть.
Качнувшись, он заставил себя подняться. Тело почти не слушалось, но устояло.
Шаг. Ещё один, вглубь города-призрака, подальше от воды.
В поисках места, где можно было бы просто упасть. И, может быть, не встать.
Затхлый, тяжёлый воздух давил на грудь. Первым, что напомнило о себе, стало дыхание. Хриплое, словно песок в лёгких.
Потом пришла боль. Просачивалась медленно, как вязкая, холодная смола. Заполняла суставы. Сводила мышцы. Правое плечо горело особенно едко. Старая рана. Она никогда по-настоящему не заживала, теперь лишь отдавалась тупой, постоянной пульсацией. Джек Бауэр лежал на скрипучей койке. Веки были тяжёлыми. Сознание отказывалось принимать день.
Комната пахла сыростью, старым потом и дешёвым алкоголем. Запах пропитал стены, въелся в матрас. Из-под щели в двери тянуло холодом. Где-то далеко, за тонкой стеной, кашлял сосед. Старик. Казалось, он и сам состоял из одних лишь хрипов.
Джек открыл глаза. Потолок. Серый, облупившийся. Паутина в углу. Ничего нового. Каждый день одно и то же. Однообразие. Его тюрьма. Его убежище. Оно притупляло, давало ложное чувство безопасности.
Джек медленно, с усилием, повернул голову. На прикроватной тумбочке, обшарпанной и покрытой кругами от стаканов, лежали блистеры. Дешёвые. Без рецепта. Единственное, что помогало.
Он протянул руку. Пальцы дрожали. Выдавил несколько таблеток. Четыре. Пять. Не считал. Запихнул их в рот. Запил несвежей водой из запотевшего стакана, стоявшего там с ночи. Металлический, горький привкус таблеток растворялся на языке. Оседал на нёбе.
Прошло несколько минут, и острые края боли начали медленно скругляться, растворяясь в вязкой, ватной пелене. Онемение рождалось где-то глубоко внутри, постепенно притупляя ощущения. Но никогда не убирало боль полностью. Она оставалась фоновым шумом. Неотступным. Напоминанием о каждом ранении, о каждом переломе, о каждом дне, проведённом на грани. Это был его ежедневный ритуал. Единственный.
Он тяжело поднялся. Каждый хруст в суставах отзывался эхом в голове. Тело – ржавый механизм. Требовал постоянной смазки. И запуска каждое утро. Ноги, казалось, отказывались держать вес.
Джек постоял немного. Опирался рукой о стену. Позволял таблеткам начать свою работу. Только потом сделал следующий шаг. Резкий контраст с общей грязью и запустением общежития.