— Мда, становится жарковато! — хмыкнул Раш-Фор и, нажав пальцем на язычок возле патронника, заставил опустевший магазин выпасть, а на его место поскорее вставил новый. Если немцы прорвутся к ферме, центурион от них в подвале не спрячется, вот и решил поучаствовать в бою лично. Уже полдень, а до этого почти с самого рассвета атаки возобновлялись чуть ли не через каждый час. Патроны к родному оружию у всех закончились ещё в первом бою, не раз и не два приходилось идти в поле и собирать боеприпасы с тел убитых землян. «Дарашанку» я уже убрал в арсенал, а вместо неё подхватил чей-то трофейный «Калаш». Оружие грубоватое, неэстетичное, но на это мне задирать хвост. Из него реально убить — это важнее. Если бы не было иного выбора, я бы и из аркебузы стрелял, не жалуясь. А «Калаш» в этом деле ещё и очень хорош.
Понятия не имею, куда там стреляли наши артиллеристы, но немцев это не остановило. Они дали нам поспать ночью не потому, что орудийный огонь нанёс им серьёзный урон, а потому, что не ожидали нас тут встретить и готовились к новым, более продуманным манёврам. Это если заваливание противника мясом можно назвать продуманным манёвром... Просто ночью они бросили войска в самоубийственную атаку по незнанию, а теперь бросают от безысходности — потому, что иначе справиться не могут. И это, надо сказать, вполне может принести им успех: враги всё валят и валят, валятся на землю, но потом опять валят на нас, а к нам подкрепления не приходят. Меж тем, битва уже унесла немало наших; почти в каждом контубернии есть погибшие. Нашему десятку пока везёт, но Танкред с раздробленным бедром выбыл в госпиталь, и командование над группой приняли Шаргул с Танахом. Ещё не прошло суток после первого столкновения с немцами, а бои превратили всю ферму в развалины. Разрушенные стены пришлось оставить, пехота перебралась в траншеи и за баррикады, но скоро земляне и их нам не оставят, похоронив под своими трупами.
Снятый с центурионского броневика и установленный неподалёку пулемёт «Изверг» резко замолчал. И так же резко бухнулось на землю тело пулемётчика; из дыр в пробитом бронежилете струйками брызжет кровь. Старательно вжимая голову в плечи, чтобы не стала соблазнительной целью для какого-нибудь вражеского стрелка, я пробрался по траншее до пулемётной точки, взялся за рукоять и, почти не целясь, выкосил длинной очередью целую полосу перед собой. Немного стало жаль тех землян, что находились в этой полосе: тяжёлые разрывные пули калибра 14,75 мм некоторым из них оторвали ноги, некоторым руки, другим раскололи черепа вместе со шлемами, а в телах четвёртых напробивали дыр диаметром с крупное яблоко, взорвавшись уже внутри и превратив органы в кашу. Оценив моё усердие, ближайшая «Пума» повернула башенку со скорострельной пушкой к моей позиции, но я оказался быстрее и навертел фаршу из экипажа и кусков брони. На этом боеприпасы кончились. Всадив последние пули в изуродованный корпус машины, я нагнулся к большой сумке с лентами для «Изверга», которая валяется рядом с убитым пулемётчиком. Но едва мои руки потянулись к ней, я упал рядом с ним — снаряд из пушки «Леопарда» приземлился возле самой траншеи. Я не увидел этот танк, не успел услышать его выстрел; я просто почувствовал, как чудовищная сила ударной волны заставляет одежду на мне колыхаться, словно от дуновения урагана, бросает моё тело об стенку окопа и выбивает сознание об неё же.
— Чужой! Чужой, ответь! Эй, Шаргул, он жив вообще?
Призыв прозвучал так приглушённо и на таких низких тонах, что я не понял, кто звал. Кто-то, кто меня и Шаргула знает, но слух мой слишком изувечен, чтобы различать тонкости вроде голосов. Я почти ничего не слышу, кроме оглушающего монотонного звона под черепом. Пытаясь выгнать его и хоть чуть-чуть прийти в себя, повертел головой из стороны в сторону. То есть, еле-еле поёрзал на том, куда меня уложили.
Зрение тоже сейчас не к чёрту. Взрыв отбросил меня куда-то во мрак, из которого я до сих пор не могу выбраться, но вот сквозь сплошную чёрную пелену пробился лучик света, тусклый и почти не заметный. Обморок отступает, обалдевший организм приходит в себя и возвращает контроль над самим собой. Вскоре мне стало хватать сил даже на то, чтобы отвернуться от бьющего в глаз света, что стал очень сильным и неприятным.
— Зрачок сужается. Жив, жив... — уже удалось разобрать голос Шаргула, а ещё плечо почувствовало на себе одобрительно похлопывающую руку.
Темнота развеялась, и кругом я увидел товарищей: Хищника, Левиафана, Шаргула, нескольких бойцов из других контуберниев... Да, видно всё как в тумане, но это однозначно лучше, чем быть в плену обморока. Не без чужой помощи я уселся на спальнике в разрушенной комнате дома. Крыши нет, двух стен тоже, и сквозь пустоту на их месте видно вечернее небо, но раненых здесь держать можно.
— Ооох... Так дерьмово не было даже после драки с тобой, Хищник...
