— Если я тебя правильно поняла,— хихикнула на кухне Роса,— ты считаешь, что мне с ним нужно расстаться.
— Да, расстанься с ним,— сказал Оскар.
— Ох, папа, ты с каждым днем все безумнее и безумнее становишься.
— Это правда.
— И что же мы будем делать? И что мы можем сделать?
— Ты можешь расстаться с этим говнюком — он невежествен и к тому же врун. А я… ну, не знаю… вот вернемся в Европу, и я сдамся психиатрам — пусть полечат меня электрошоком.
Второй раз Чучо Флорес и Оскар Амальфитано встретились лицом к лицу, Роса возвращалась домой в компании бойфренда, а также Чарли Круса и Росы Мендес. На самом деле Оскар Амальфитано вообще не должен был сидеть дома, он должен был вести занятия в университете, но тем вечером отговорился болезнью и вернулся намного раньше обычного. Встреча выдалась краткой, хотя к концу ее отец был необычайно словоохотлив, но Роса устроила все так, чтобы друзья ушли при первой возможности; впрочем, до этого между Чарли Крусом и отцом состоялся разговор, пусть и не занимательный, но и не скучный — напротив, с течением времени он принимал в памяти Росы все более четкие контуры, словно бы время, в классическом образе старика, беспрерывно дуло на гладкий серый камень с черными прожилками, и с камня облетала пыль, а вырезанные на нем буквы становились все виднее и виднее.
Все началось, как предполагала Роса — предполагала, ибо не была очевидицей, в тот момент она на кухне наливала четыре стакана сока манго,— с очередного злонамеренного вопроса, которыми отец любил подколоть своих гостей: естественно, ее гостей, а не его; а может, все началось с какой-то декларации принципов бедной ни в чем не виноватой Росы Мендес — во всяком случае, именно ее голос звучал громче всех в гостиной. Видимо, она заговорила о своей любви к кино, и Оскар Амальфитано поинтересовался, знает ли Мендес, что такое иллюзия движения. Однако ответ — и это было совершенно ожидаемо — пришел с другой стороны: от Чарли Круса. Который сказал, что иллюзия движения — это иллюзия, существующая за счет персистенции образов на сетчатке глаза.
— Именно,— сказал отец,— образы отражаются в течение миллисекунды на сетчатке глаза.
И тогда он, уже не обращая внимания на Росу Мендес (а та наверняка сказала «фигасе…», ибо невежество ее было велико, однако великими также были ее способность удивляться и желание учиться), прямо спросил Чарли, кто же эту штуку, персистенцию образа, открыл, и тот ответил, что нет, имени не вспомнит, но совершенно уверен, что это был француз. На что отец ответил:
— Именно, француз. Профессор Плато.
Профессор, открыв этот механизм, подобно акуле бросился экспериментировать с помощью различных аппаратов собственного изобретения и изготовления, и целью его было создать визуальный эффект движения, прокручивая картинки на большой скорости. Так на свет появился стробоскоп.
— Вы знаете, что это? — спросил Оскар Амальфитано.
— У меня в детстве такой был,— сказал Чарли Крус.— А еще у меня был волшебный диск.
— Волшебный диск! Как интересно! Вы его хорошо помните? Сможете описать?
— Да я его сейчас
— О нет, о нет, о нет, не нужно. Мне хватит подробного описания. Неким образом у нас у всех в мозгу плавают и крутятся миллионы волшебных дисков.
— Серьезно? — спросил Чарли Крус.
— Хренасе… — пробормотала Роса Мендес.
— В общем, там был нарисован смеющийся пьянчужка. Это было нарисовано с одной стороны диска. А с другой нарисовали тюремную камеру, в смысле, решетку камеры. И когда диск крутился, пьянчужка оказывался в тюрьме,— принялся рассказывать Чарли Крус.
— Но ведь это же не повод смеяться, правда? — проговорил Оскар Амальфитано.
— Нет, не повод,— вздохнул Чарли Крус.
— Тем не менее пьянчужка (кстати, а почему вы называете его пьянчужкой, а не пьяницей?) смеялся, наверное, потому, что
