Что именно ты читал? — спросил его судейский Хуан де Дьос Мартинес. Папаго не понял вопроса. «Отче наш»? — уточнил вопрос судейский. Нет, нет, нет, я от страха все забыл, сказал папаго, молился о спасении души, молился мамочке, просил, чтобы мамочка меня не покидала. Тут до него донесся звук удара бейсбольной биты по столбу. Интересно, подумал он или вспомнил, что подумал, это позвоночный столб Грешника или колонна метр девяносто высотой, на которой стояла деревянная статуя архангела Гавриила. Затем кто-то шумно выдохнул. Снова застонал Грешник. Потом падре Карраско принялся костерить кого-то по матушке — но, по правде говоря, ругался он странновато: папаго не понял, бранят Грешника или его самого за то, что струсил и не пошел дальше, а может, честят и вовсе незнакомого человека из прошлого отца Карраско, человека, с которым семинарист никогда не познакомится, а падре никогда больше не увидится. Затем раздался звук, с которым бейсбольная бита падает на пол, тщательно и без зазоров выложенный каменными плитами. Дерево, в смысле, бита, подпрыгнула несколько раз, а затем все затихло. И практически тут же послышался крик — да такой, что семинарист снова исполнился священного ужаса. Думал не думая. Или думал, но какие же жуткие образы приходили на ум… Затем ему привиделась (а может, он разглядел взаправду) резко очерченная пламенем свечи — или молнии, не было разницы,— фигура Грешника: тот, размахнувшись битой, со всей силой бил по ногам ангела, и статуя падала с пьедестала. И снова звук удара дерева о камень, только на этот раз дерево старое-старое, словно бы дерево и камень в этом случае обратились в строго противоположные по значению слова. И еще удар, и еще. А потом быстрые шаги консьержа, который тоже бросился в темноту, и голос другого семинариста, который спрашивал на языке папаго, что случилось и где болит. А затем еще крики и еще священники, и голоса, которые звали полицию, и закружились белые рубашки, и запахло дрянью, словно бы кто-то опрокинул на камни пола старой церкви галлон аммиака, это был запах мочи — и, как сказал судейский Хуан де Дьос Мартинес, ее было многовато для одного человека с мочевым пузырем нормального размера.
