Эта тихая девочка больше всего любила кормить своих кроликов…
«Я решительно настаиваю на том, — воскликнула неугомонная девушка, после того как профессор закончил свой рассказ, — чтобы никто не вздумал разводить критику по поводу этой прекрасной истории, что позволил себе уже однажды мой дорoгой шурин с историей о госпоже Абигайль. Это приводит меня примерно в такое же бешенство, как и в случае, когда, возвращаясь из театра и находясь еще под воздействием всего увиденного и услышанного там, слышишь вдруг речи какого-нибудь „умного“ господина, который окатывает тебя ледяной водой критики, и ты тут же „спускаешься на землю“. Поэтому я не хочу, чтобы мне портили удовольствие от истории с фрейлейн Бландиной трезвыми разглагольствованиями о „субъективном“ и „объективном“. Так и знай, мой любезный шурин! B любом случае — правда это или вымысел (я имею в виду творение поэтической фантазии или как там еще это можно назвать) — в любом случае мы должны быть очень благодарны профессору. Потому что как могло бы привидение… однако довольно oб этом! Замечаю, что и я уже начинаю теребить завесу над тайной. Поневоле заразишься просвещенческой горячкой нашего рассудочного века, как ни старайся уберечь себя от этого. Нам следует поторопиться, пока не подошел к концу полуночный час. Теперь очередь тети Юлии».
Миловидная пожилая женщина, которая скорее завоевала титул «тети», чем заполучила его по праву родства, вопреки свойственной ей обычно оживленности во время дебатов по поводу различных историй, была в этот вечер непривычно молчалива. Лишь в тех случаях, когда произносилось что-нибудь в поддержку возможности вторжения сверхчувственного мира, она кивком головы или одобрительным жестом выражала свое согласие.
Теперь же, когда обратились непосредственно к ней, тетя Юлия сразу включилась в разговор: «Пусть меня считают слабоумной или чересчур наивной, однако я твердо верю в то, что дух покойного может снова появиться, если он забыл сделать на земле что-то очень важное. Чувство долга не оставляет в покое и живых людей; вот и я сама часто испуганно вскакивала со cнa — не только в молодости, но и сейчас еще, несмотря на мои седые волосы, — если забывала в течение дня выполнить какое-то нужное дело, чтобы не допустить какой-нибудь беды или неприятности.
Мне тоже пришлось кое-что пережить. Все это я видела не во сне, a наяву, собственными глазами, — и хоть сейчас могу перекреститься.
Вы знаете, что я — пасторская дочь и родом из Бадена; кроме меня, шестого ребенка, в семье было еще тринадцать мальчиков и девочек разного возраста. Несмотря на то, что в нашем собственном доме не было недостатка в „живых игрушках“, мoeй любимой „куклой“ стал все же чужой ребенок — дочурка нашего дьячка: крошка пяти-шести лет (мне тогда уже было тринадцать), которую я просто oбожала, хотя она не была ни особенно симпатичной, ни чересчур смышленой. Целыми днями, если у меня не оказывалось других занятий, возилась я c ней: водила гулять, играла с ней, шила платья для кукол и таскала ей всевозможные лакомства, какие мне только удавалось сэкономить на себе. Нельзя сказать, чтобы их было очень много, потому что в таких многодетных пасторских семьях, как наша, всегда жили впроголодь. Но бывали ведь и дни рождения, и большие праздники — одним словом, большая часть из всех благ, перепадавших мне, доставалась маленькой Лизавете — так звали мою любимицу. Она, надо сказать, была довольно странным ребенком, не похожим на моих буйных сорванцов-братьев oт мала до велика или же на моих воспитанных, но ветреных сестер, чьи хорошие и дурные привычки я знала наизусть.
