Сквозь высокие и узкие арочные окна внутрь смотрел молодой лес, редкие солнечные лучи пробивали полуразвалившийся купол, пронзали острием замерший воздух, падали на давно разбившиеся, обратившиеся крошевом плитки пола.
Я был здесь, когда каждое окно было забрано узорчатым витражом, распускавшимся дивными цветами.
Был здесь, когда центр зала занял алтарь — холодный белый камень, искрящийся в солнечных лучах.
Приходил, и когда камень стал чёрным.
Теперь я смотрел на разрушение, на паутину по углам зала, на обрушившуюся местами лепнину, на проросший сквозь расколотый алтарный камень юный тополь, устремившийся вверх.
Когда-нибудь я буду созерцать, как мощная крона разобьёт на части купол.
Время этого мира никак не могло соизмериться с моим собственным. Я не сказал бы точно, сколько лет утекло между пальцами этих камней, не мог вспомнить, когда же исчез, стёрся, будто и не было, город вокруг этого храма, когда вместо остовов зданий поднялся лес.
Но всё же что-то заставляло меня приходить сюда снова и снова. Медленно двигаться к центру зала под доносящиеся вздохи эха, замирать, запрокидывая голову, улыбаться солнечному лучу.
Я коснулся шероховатой поверхности камня, тронул нежную тёплую древесную плоть, дотянулся до светло-зелёной прохладной листвы.
Одна жизнь сменила другую, храм умер и возродился.
У подножия алтаря ещё поблёскивала утварь — чаши для масел, истерзанный временем подсвечник на десяток свечей, хрупкий золотой сосуд с длинным горлом, некогда хранивший вино. Было больно видеть, что всё это мёртво. Как бы отчаянно ни желали не умирать эти вещи, но они ушли вместе с теми, кто пользовался ими, любовно натирал стенки, заливал новыми маслами, пробовал вино.
Опустившись на корточки, я вытащил нож. Он застрял в каменном крошеве, украшенная накладками из слоновой кости рукоять поблекла, белизна затуманилась, загрязнилась, но вот лезвие было будто бы острым. Клинок не желал умирать вместе со всеми.
Поднявшись с ним в руках, я поймал лезвием солнечный блик, зайчик метнулся по стенам, вычертив осыпающуюся фреску, полузакрытую разросшимся плющом.
Нестерпимо захотелось покинуть храм. Я почти выбежал, не обращая внимания на проснувшееся и недовольное эхо. Остановившись на краю обрыва, я успокоился, только глядя на хрустально-чистый ручей, бегущий внизу. Машинально заправив клинок в петлю на поясе, я двинулся к замшелому каменному мосту. На той стороне меня ждали сдавшиеся лесу улицы города, старые домики, сплетённые корнями с могучими деревьями.
Что здесь было всегда? Чего здесь не было прежде?
Я последний раз оглянулся на храм. Встречались мне и больше, и прекраснее. Но этот почему-то оставил в сердце особенное чувство.
Проследив взглядом скалу, возносящуюся высоко-высоко, я вспомнил, как прежде жители этого города возносили хвалу небесным строителям. Тем, кто придал их миру столь причудливые формы. А теперь некому было славить, но скалы стояли, пусть и обветшали от непрерывных ветров. Всё так же бежала река, она оказалась крепче тех, кто брал её воду, пил её, орошал свои сады.
Углубившись то ли в город, то ли в лес, я нашёл местечко, где было тихо и солнечно. Полянка теперь некогда являлась площадью, в центре которой лопотал фонтан. Вода всё ещё стояла в чаше, но собиралась здесь от дождя, а каменный цветок не выбрасывал брызг. Я сел на край и снова вытащил нож.
Было ли правильно забрать его с собой?
Может, это его отчаянное нежелание рассыпаться бессмысленной пылью и ржаветь выгнало меня из храма, где я любил задержаться подольше?
Я провёл пальцем по узору, нанесённому на рукоять с изысканной точностью. Этот клинок когда-то был ритуальным, но… вгрызался ли он в плоть? Или же им только отрезали щедрый ломоть свежего хлеба? Отсекали часть фрукта в дар богам?
Могу ли я забрать с собой частицу мира, время которого тысячу раз обогнало меня?
Я уже чувствовал — со следующим порывом ветра откроется дверь, мне придётся уйти, и этот мир в очередной раз сменит своё лицо. Нельзя было даже сказать точно, что останется от храма, как вырастет тополь, не сотрёт ли шквальный ветер с лица земли и этот лес, и эти скалы, не обрушатся ли сами основы, давая шанс чему-то совершенно новому.
Можно ли было оставить здесь этот клинок, так жаждавший жить?
Я приложил лезвие к ладони, чуть надавил, только отмечая белым следом будущую царапину, но не напитывая кровью сверкающую сталь. А потом решился.
***
Когда арка прохода раскрылась передо мной, в этой реальности начинался закат. Мягкий свет играл на свежей листве, вызолачивая старые крыши, бликуя в осколках стекла. Город, сплетающийся с лесом, преобразился, стал прекрасным мороком, почти что сном, и на него было так приятно смотреть.
Где-то на другом берегу, я это знал, сквозь трещины в куполе хлынуло в храм закатное сияние, заполнило вздыхающий зал, высветило лица статуи, обращённые вниз.
Мне же пора было идти.
