Поднимался я долго, однако не вышел к вершине, а лишь оказался в иной реальности. Снова чёрной и серой, лишённой всякого цвета и света. На этот раз тут кружили дверные проёмы, пустые и мёртвые, они не держали миров позади. Я шёл мимо них, пытливо вглядываясь, вслушиваясь сразу в себя и вокруг, только бы найти хоть один отголосок, хоть один отзвук жизни.
Над одним из проёмов, почти погасший, трепетал орнамент из крыльев бабочек. Я шагнул в него, надеясь, что не ошибся.
Я разбил витраж, вырываясь в свой мир.
В кабинете прошёлся вихрь, все недописанные строчки, все неоконченные стихотворения разлетелись по комнате.
Окна были закрыты, за ними садилось солнце, падало за крыши других домов, таяло леденцом на языке неба.
— Читай, — шепнул весь дом, отозвавшись гулом. — Читай!
Я поймал белый листок, на нём две строчки, неоконченные строчки почти светились закатным пламенем:
«Где луна, как чужое лицо,
где рассвет, будто шёлковый след…»
Точно адрес.
Листок выпал из пальцев. Сколько ещё миров остались невысказанными?
Подобрав ещё один лист, я прочёл иное:
«Раскроила ночь серпом лунным грудь, раскровила полночь в хмелю дурном, зацветал сиреневый куст, за пруд отправлялись девицы. Знать о том никому не стоило, тихий час, над деревней марево да туман. Уходили девицы в этот раз, лунный лик оплавился в ятаган.
Лунный лик кошачьим зрачком повис, лес встал тёмный, ласковый, не чужой. От подруг отстала — таков каприз, где-то стон услышала будто свой. На поляне, серебряной от росы, повстречала юношу, краше нет. Распустила завязку своей косы, поклялась любить его сотню лет…
Май стучался пьяный в окошко к ней, девицы-подружки венки плели, он шептал ей ночью: «Меня испей», в мягкость трав ронял её, в ковыли. Утром пробралась она на порог, оправляла платье, не помня стыд. Ночью будут ждать её сто дорог, ночью убежит она только с ним. Страсть прошила сердце насквозь-насквозь, и уже не видеть других никак, не идёт с подружками, всё бы врозь, ждёт заката жадно, да будет так. Майский мир качается за окном, душит вечер солнышко на груди. Быстро за околицу, будто днём, шустрою лисицею — так уйти. Лес склоняет ветви и прячет в тень, совы голосят, соловьи поют. Ждёт её тот юноша, где цветёт сирень, где в пруду лесном звери пьют».
Сказка. Неоконченная и терзающая.
Солнце как раз скрылось, и я отвернулся от окна. Нужно дописать, дать жизнь следующим строчкам. Нужно отыскать верные слова.
Крылья бабочек. Цветные витражи.
Мне стало спокойно и даже немного пусто. Листки с обрывками снов сами собой сложились на стол. За окнами разливались сумерки, а где-то внизу гудел чайник, подзывая к себе.
Вечер будет тихим, именно в такие приходят истории, рассаживаются вокруг, давая записать себя, запечатлеть, запомнить.
И пусть в глубине души я ещё слышал, как опасно зовёт к себе бездна, я ещё помнил, как пустым взглядом смотрят тёмные окна, на самом деле опасность давно миновала. Нужно было взять за перо — и только-то.
— Читай, — последний раз вздохнул ветер.
Мне подсунули новый листок, и я лукаво улыбнулся, вспоминая сразу эти строчки:
«Чистою водой умывался город,
Пели мостовые, звенели трамваи в такт,
Мне казалось, был я когда-то дорог.
Теперь — пустяк.
Чистою водой умывалось небо,
Облака бежали прочь, не услышав знак.
Мне казалось, я никогда тут не был,
Обернулся — враг».
Читать… Мне нужно было прочесть, прочесть их все, каждую, каждое. Оживить голосом в текучих сумерках.
Так что пора было сделать чай и начать, начать читать. Строка за строкой.
Дрогнули крылья бабочек.
Зажглись витражи.
========== 124. Выпускать миры всегда больно ==========
Эту историю я гримом писал по лицу. Словно сам для себя стал холстом, и листом, и картиной. Я рисовал небо на пасмурном лбу, солнце в зените, и ночь, приходящую вовремя.
В глазах моих колыхался весенний туман.
Пальцы испачкались чёрным, уголь въелся в кожу. Уголь лёг на губы, всё обернулось тьмой. Грим обернулся сутью, маска стала истиной.
Я переписывал собственную судьбу.
Сквозь меня тёк туман, проносились огни фонарей, пробегали потоки вешней воды. Я был заполнен и пуст, тёмен и светел, во лбу моём горело солнце, в глазах утонули лунные тени, стлался по щёкам туман.
Знаки сбежали по шее и перешли на плечи, скользнули, обвив запястья, спустились к груди. Я рисовал без устали, точно внутри меня воскресали и гасли тысячи тысяч солнц.
Когда я закончил, то стал небосводом со всеми звёздами и светилами. Стал землёй с лесами и реками, стал целым миром, заключённым в хрупкое тело, ломкое тело, которое так легко поддаётся времени.
Я рисовал на коже мир, мир оживал под ней.
***
Привычным жестом я зачерпнул золы из только что остывшего костра. Серым пеплом провёл по лбу черту, отделив небо от земли, поставил точку, обозначив молодую и тёмную луну.
Я рисовал золой на щеках горы, я вёл сеть рек через собственную грудь к животу и ниже, ниже… Я замер, когда мир на мне был закончен.
В один миг он пронзил меня, пробил навылет, вырвался из оболочки и развернулся, как разбрасывает крылья орёл, поднимающийся с восходящим потоком воздуха.
