Вечер обнимал меня и не желал отпускать, но я был уже дома, так что мог позволить себе пошататься по городским улочкам, вдохнуть вечер поглубже, подумать. Я встречал много разных душ, принадлежавших разнообразным мирам, но… Такого не видел. И даже не мог предположить, что душа может оказаться недописанным рассказом.
Снова я не заметил, как она выпорхнула из теней и остановилась рядом, всё такая же до дерзкого юная.
— Перестань уже, — укорила она. — Ничего ведь необычного.
— Просто…
— Просто перестань, — оборвала она. — Такое случается и этакое, мы же в дороге, всегда в пути, а это изменчивость и только.
— Да уж, — я покачал головой. — Но сказка…
— А что сказка?
— Не окончена.
— А как бы жил тот мир, если бы ты поставил финальную точку? — резонно заметила она. — Иногда и меньшего достаточно, чтобы он не ожил.
— Так ты теперь оживляешь их?
— Как и ты, только почему-то не хочешь на это обращать внимание, — она ещё раз коснулась моего плеча. — Вот теперь мне пора. Увидимся.
— Увидимся, — и я точно знал, что пройдёт несколько лет, не меньше. Она тоже знала, потому прощальная улыбка у неё вышла очень печальной.
Но в дороге случается и не такое.
Я побрёл домой самой длинной дорогой.
Все миры некогда были кем-то написаны — словами или нотным станом, ритмом дождевых капель или облаками в небе…
Все.
========== 201. Решение королевы ==========
Всмотревшись в сферу, я увидел дождливый день. Из сплошной пелены медленно всплывала картина, точно поднималась с недостижимого дна. Чем дольше я разглядывал её, тем большее число разнообразных деталей возникало в ней, тем более живой она казалась, пока я не осознал — передо мной проплывают образы прошлого и будущего, настоящего и несбывшегося разом. Точно я должен сам составить из них определённый рассказ.
И я попробовал, всё так же не отрывая глаз от сферы, я попытался связать между собой клочки и осколки.
Сквозь ливень выросла печальная сказка.
***
Война продолжалась так долго, что мирных времён и не помнил никто, точно их тут совсем не бывало, никогда. И небо будто бы изо дня в день скрывалось за облачной пеленой, плакало дождями по погибшим, а таких были тысячи.
Сотни тысяч.
Иногда ей казалось, что скоро она станет властвовать королевством мёртвых, но откуда-то появлялись всё новые воины, откуда-то брались новые генералы. И опять, опять на границах вспыхивали стычки.
Её соседи не желали мира, они жаждали только безраздельной власти. Сколько раз ей хотелось покориться, склонить голову, опуститься на колени, вот только её покорность не спасла бы никого и ничего не исправила бы.
Потому что война казалась единственно возможной и её народу, и чужим. Они всё равно не стали бы жить мирно.
И в глубине души она полностью сдалась, а на деле продолжала отдавать приказы и подписывать волю генералов. Она была королевой смерти, королевой отсылающей на смерть, той, с чьим именем на устах падали сражённые воины, той, чей образ возносили идущие победным шествием…
***
Даже скорбь может стать рутиной. Она уже не выезжала на кладбище, чтобы бродить там меж крестов, она уже очерствела и совсем забыла, как мечтала некогда остановить безумие кровавой пляски.
Но однажды…
Всё ведь так и происходит — однажды.
Однажды гонец принёс ей письмо от врага. От того, чьё войско уже прошло половину её страны.
Враг писал:
«Разве стоит нам сражаться и дальше? Мне не нужны эти земли и эти люди. Я устал, а вы?»
Враг говорил ей:
«Разве есть, за что сражаться? Я забыл, как выглядит родное небо, и бесконечный ливень утомил меня, я не схожу с седла… А вы? Что ваш замок дарит вам? Что дарят вам бесконечные поля, на которых растут лишь кресты? Быть может, нам пора остановиться?»
Враг утверждал:
«Они продолжат и без нас. Наши генералы не отступят, они сами сойдутся в смертельной схватке. Но вы… Но вам не обязательно видеть это. Лишь дайте знак, и ночью я приеду за вами, я пробьюсь к вам, я скользну к вам вором. И похищу вас, чтобы унести прочь отсюда. Ведь есть, есть ещё земли, где мы сможем забыть об ужасах войны».
Враг умолял:
«Что нам делить? Ничто из этого не принадлежит нам по праву. Кроме наших собственных тел, кроме наших прогорклых душ, в которых почти не осталось места любви».
И она опустила руку с письмом, едва удерживая плотную бумагу в пальцах. Гонец смотрел на неё, ожидая ответа. Ему ещё нужно было прорваться к своим. Опасное дело.
Она усмехнулась и произнесла, стараясь не выдать охватившего её ужаса и ликования:
— Скажи ему только одно слово. Да.
***
Ночь настала тёмная и страшная, лил дождь. И она в скорбно-сером платье застыла у окна первого этажа, окна, выходящего в сад. Ей чудилось, что тьма прокрадывается оттуда опасным зверем. Здесь и сейчас она жаждала подставить этому зверю обнажённое горло, чтобы почувствовать, как клыки вспарывают артерию.
Ей мнилась смерть, ей чудилось, что в смерти есть любовь.
Разве могла быть иная у тех, кто всю жизнь ведал лишь вкус крови и сражений?
Она не сразу заметила чёрную фигуру, что пробралась в сад. Ужас охватил её сердце, но потом отступил, почуяв внутри страшную жажду умереть. Перед такой любой страх пасует.
