Рванувшись к ведущим в сад дверям, она выскочила ровно в тот миг, когда незнакомец, одетый во мрак, встал перед площадкой, утопающей в кустах роз, давно растерявших бутоны и лепестки.
Она ждала удара меча, но незнакомец распахнул плащ и окутал её теплом.
— Уедем! — решил он.
И теперь, будучи ведомой, она стала свободнее, чем была когда-либо. Груз ответственности вспорхнул с её плеч. Они мчались через сад, затем оседлали чёрногривых коней и понеслись прочь — сначала по улицам города, потом по просёлку, залитому дождевой влагой.
Сумасшедшая скачка хранила их от взглядов и домыслов. Никто не успевал понять, ни одна из армий не могла задержать их. Казалось, так и будет целую вечность…
***
Они ехали всю ночь напролёт, и к утру кони стали выбиваться из сил. Вокруг раскинулось безмолвное пространство, переполненное крестами, страшное, приютившее чёрных птиц. На востоке едва пробледнело небо, лил дождь, и замереть среди этой гулкой пустоты, где покоились тысячи и тысячи, было сродни маленькой гибели.
Отбросив узду, она спрыгнула на мягко чавкнувшую землю, с трудом подобрала юбку и побрела, рассматривая одинаковые кресты.
Одинокие, одинаковые.
Здесь лежал грех её сердца, здесь.
Она мечтала бы лишиться плоти, сознания, всего, лишь бы не встречать рассвет именно тут.
Враг, ставший другом, безмолвно смотрел на неё. Венец заставил её голову склониться, дождь подарил слёзы, которых сама она давно лишилась, и в каждом жесте, в каждом шаге проглянула хрупкость и нежность, как будто она никогда не велела умирать ни одному живому существу.
— Оно останется здесь, напоминать живущим, что они могут сотворить с собой, — сказал враг.
— И я останусь здесь, — она смотрела на крест, к которому кто-то прикрутил мягко сияющий в пробуждающемся проглядывающем через тучи свете меч.
— Нет нужды приносить себя в жертву, — напомнил враг.
— Есть нужда в искуплении, — возразила она.
Снова их укрыло тишиной, солнце поднималось, но тучи не давали его увидеть. Среди ливня, в окружении мертвецов, она почувствовала, что давно должна была сделать только один шаг.
Тут же ей стало нестерпимо страшно и жаль себя.
И это был сигнал к тому, что медлить нельзя.
***
В тот день тучи всё-таки разошлись, солнце устало оглядело поле, полное крестов, поле, где кружили чёрные птицы, где чёрный всадник с бесконечной скорбью смотрел на королеву, что принесла себя в жертву, кинувшись на меч, надёжно закреплённый на кресте.
***
Я отодвинулся от сферы, удивлённый и потрясённый до глубины души. Эта история на самом деле не имела конца. Сумела ли она остановить кровопролитие своей последней жертвой? Чего на деле хотел всадник?
И почему, почему есть такие миры, полные бессмысленного убийства?
Я не знал и не искал ответов.
На подоконник распахнутого в июльскую ночь окна сел ворон. И я кивнул ему, точно это именно чёрная птица принесла мне сегодня сферу, наполненную скорбью и ливнем.
У нас не было ливня, чистоту небес украшали звёзды. Но в моей душе всё же лил дождь.
========== 202. Фонарный свет ==========
Шёл дождь, он казался бесконечностью, он выливался словно из ниоткуда, а тучи, что нависли над городом, на самом деле будто бы никак не сочетались с ним, существовали отдельно, а может, даже пришли из другой вселенной. И я заблудился в этом дожде, прямо между струй, долго искал себя, но не обнаружил ничего, ровным счётом ничего… и никого.
Однако как бы ни было странно не ощущать отчаяния, в момент этих блужданий я был поистине счастлив. Настолько, насколько это вообще было мне доступно. Странным вкусом обладало это счастье, оно было полновесным, но эфемерным, и какой-то миг я, конечно, утратил его так же просто, как и обрёл.
Наверное, тогда же я окончательно потерялся.
И никто, совсем никто не смог бы найти меня.
***
Я стал фонарным светом, размытым во влажно блестящем асфальте. Я обратился туманом, растёкшимся в сумерках, рассыпавшимся и потому почти незаметным. Я принял в себя сущность капель, едва ощутимой взвеси, что наполнила городской воздух.
И наконец, я стал самим этим воздухом, чуть коснулся выгнутых крыш и взмыл лёгкими облаками к звёздам, что внезапно взглянули на землю.
Кто мог бы соткать меня снова в прежнюю форму, кто сумел бы собрать меня, настолько рассеявшегося?
Можно ли было назвать это потерей себя?
***
Я снова переживал трансформацию, то ли выпадая росой на жестяное нутро крыш, то ли оказываясь внезапным инеем на тонких ветвях, то ли весьма странным образом поднимаясь вместе с травами, что жаждали увидеть восход солнца.
Мне казалось, что я лечу со стрекозой, а потом вдруг падаю тяжёлым шоколадным на вид жуком, чтобы раскрыть новые крылья только у самой земли и, взлетая, задеть хрупкими лапками колосок травы.
Я становился вороньим криком, разносился над городом, и сразу после того скатывался по водосточному жёлобу как жалкая соломинка, которую обронила птица, желавшая подлатать своё гнездо.
