- Хорошо, давай поговорим, - сказал он, - Риция здесь ни при чем. Дело в Одиль.
- А что Одиль?
- Мне трудно с ней общаться, Лью.
- Почему?
- Я смотрю ей в глаза и вижу Синора Тостру. Или другого монстра похуже. Как можно
любить такое существо, я не знаю.
- Но она не виновата, что родилась правнучкой этого упыря.
- Я понимаю, Лью. Я просто ничего не могу с собой поделать. Это сильнее меня.
Знаешь, иногда я ее даже боюсь. Я, Ольгерд Оорл, белый тигр, боюсь свою собственную
дочь. Как тебе это нравится?
- Ты все-таки болен, папа, - покачал головой сын, - это и немудрено при такой жене.
Тебе надо отдохнуть и полечиться.
- Спасибо, - Ольгерд погладил его по плечу, - ты же знаешь, что моя ситуация
неизлечима.
- Хочешь чаю? Я только что заварил.
- Нет. Пойду, загляну к ней, если еще не спит.
Одиль сидела на разобранной постели, ночная рубашка была с кружавчиками и
бантиками, в руках огромный лев из рыжего меха. Золотые кудряшки ангельски завивались
вокруг точеного черноглазого лица с пухлыми губами. Прелесть, что был за ребенок. На
первый взгляд.
- Папочка!
- 47 -
Она бросила свою игрушку и повисла у него на шее. Другой отец был бы только
счастлив, но Ольгерд через минуту остался почти без энергии. Он не мог защищаться от
собственной дочери в белой сфере, она имела прямой доступ к его телу и высасывала его
нещадно. Льюис, судя по всему, об этом ее качестве не знал.
- Хватит, Одиль, я уже еле стою.
- Так устал на работе?
Она невинно округлила глаза, как будто не понимая, что происходит. Он с силой
разомкнул ее руки на своей шее и отвел эту присоску на кровать. Его глубинно тошнило.
Состояние было очень знакомое.
- Что-то не так, папочка?
- У Прыгунов энергии немеренно, - сказал он хмуро, - но ты предпочитаешь
вампирить. Что за привычка?
- Совсем немножко, - нежно улыбнулась она, - и у собственного отца. Ты такой
вкусный, папочка! И я так давно тебя не видела!
- Об этом я и хотел поговорить, - сменил он тему, - так где ты была эти дни?
- Да здесь, в Менгре. Хотела прыгнуть на Землю, да еще толком не умею.
- Слава Богу!
- Я бродила по городу, по набережной, по рынку...
- А ночевала у Руэрто?
- Нет, в гостинице. А в первую ночь - в какой-то кофейне.
- Кофейне? - оживился Ольгерд, - на Счастливой улице?
- Да. Там была такая классная тетенька! Читала мне сказки на ночь. И пирожными
кормила.
- Как ее звали?
- Сандра.
Удивительным образом жизнь все время сталкивала его именно с этой женщиной.
- Она тебе понравилась, да? - улыбнулся Ольгерд.
- Да, - кивнула Одиль, - так понравилась, что я решила, что куплю ее вместе с ее
кофейней. Только она почему-то отказалась.
- Что, ты ей так прямо и сказала? - ужаснулся он.
- Конечно. А что такого?
- Господи, ты разве не знаешь, что живых людей покупать нельзя? Это не конфеты!
- А Руэрто покупает. Всех женщин, каких хочет. Почему я не могу?
- Руэрто... это Руэрто, - вздохнул Ольгерд, - ну и каша у тебя в голове!
Он всеми силами пытался привить своему ребенку земной образ мыслей, но
прививался почему-то аппирский. Кажется, он и сам уже этим заразился.
- Послушай меня, Одиль, - сказал он строго, - конечно, есть продажные женщины,
продажные мужчины, продажные души... но не всё и не все покупаются. Запомни это.
- А если очень хочется?
- Не свое не получишь никогда. Понятно?
- А если я хочу такую маму, чтобы читала мне сказки?
- Мама у тебя другая.
- Это потому что тебе так хочется! - со злостью выпалила Одиль.
- Чего мне хочется, никого не волнует, - вздохнул Ольгерд, - просто так есть. Так было,
есть и будет.
Из-под одеяла торчали ее острые коленки. Ростом этот ангелочек вымахал почти с
него. Ребенок и девушка сочетались в дочери самым невероятным образом. Все
противоречия этой несчастной планеты роковым образом собрались в ней: энергия и
вампиризм, власть и раболепие, красота и уродство, ранний интеллект и полная
нравственная незрелость.
Такими же противоречиями была полна ее жизнь. Она имела все. И ничего. Была
богата, но жила в тюрьме, была избалована, но не любима ни отцом, ни матерью. Друзей у
нее не было, слуги ее боялись. Счастливой эту девочку назвать было трудно, но и жалость
к ней не пробуждалась. Какое-то глубинное отвращение присутствовало всегда.
- 48 -
Ольгерд часто думал, почему именно ему досталась такая дочь, но не находил своей
вины. Он умел любить, он неплохо относился к аппирам, он посвятил всю жизнь этой
планете, за что же она так наказала его? Или это было последнее испытание для него -
полюбить то, что полюбить невозможно?
Ольгерд посмотрел на свое дитя и обреченно вздохнул. Воспитанием надо было
заниматься в любом случае.
- Я слышал, ты грубишь слугам, Одиль. Это совершенно недопустимо.
- Я не грублю, - надула она пухлые губы, - просто говорю правду.
- Какую правду?
- Что они тупые, нерасторопные и ленивые. И вечно все делают не так! А Шенни
