ПОДЛОЖКА, которой быть не может, сверкает из каждой щели, сдается мне, еще светлей, чем когда бы то ни было. Скудный завтрак. Отправляемся в путь в семь часов (по времени зомби). До Женевы два часа ходу. Мы сейчас находимся на одинаковом расстоянии и до центра города, и до ЦЕРНа, а Пункт № 8 расположен еще ближе, за замком Вольтера, маркированный в воздухе самолетами над взлетными полосами Куантрена (у меня по-прежнему вызывает тошноту мысль, что можно быть заключенным в такой парящей, залипшей в Нигде клетке). Но наша цель — Женева, мы все еще доверяем Шперберу. Даже если он превратился в футбольную команду. Борис и Анна в белом, очевидно готовясь к причастию или же выставляя напоказ свою невинность. Мы с Куботой выбрали черный цвет (футболки и уродливые футбольные шорты), независимо друг от друга, так что получилось забавно. Королева, ее слон и два жеребчика. Ни одна фигура в шахматах не ходит по фатально совершенной траектории — по кругу, который глубоко и органично связан с игрой как таковой. Сейчас, когда мы его замыкаем, почти пересекая точку, в которой пять лет тому назад все кончилось и началась наша сумасшедшая искусственная жизнь, нам кажется, будто мы можем ее почувствовать, где-то глубоко внутри себя, при помощи легкоуязвимых детекторов наших внутренних органов. Сто и сто пятьдесят метров под мягкой волной холмов, вздымающейся на востоке, в известковом панцире массивного подземного скелета проходит туннель ЛЭП с километровыми трубами, магнитами величиной с грузовик, вычислительными залами, гладкими бечевниками, где остановились задумчивые техники и маленькие электротележки, на которых приклеенные к ним ЦЕРНисты шутки ради хотели проехаться наперегонки. Как циклопические монстры, Полифемы, затаившиеся в тысячах тысяч извилин и расщелин, испытательные машины безуспешно дожидаются теперь ионизированного луча своих овечек, которых хотят ощупать и расщепить на волокна. Кол нулевого времени вонзился в их око, АЛЕФ, ЛЗ, ОПАЛ и ДЕЛФИ — теперь всего лишь мертвые, набитые электронной трухой киты, выброшенные на берег последней секунды. Откуда там взяться драконьей крови? Из темной материи и непредсказуемых вимпов
Вот быть бы фотоном, вообразил себе однажды некий юноша на швейцарских озерах, тогда время превратилось бы в ничто и в нигде, тогда с самого Большого Взрыва с тобой ничего бы не случилось, и ты был бы там же, где всегда, на самом краю, на передовом фронте всегда взрывающегося бытия. Тогда исчезнет будущее, прошлое. Пространство, каждый образ.
Но нам нет до этого дела. Мы-то остались здесь. Пусть нас чуть выбило из круговой орбиты, но не из времени, наше тело все так же неумолимо падает в его разверстую пасть, без циклического утешения, без уютного, привычного и повторяющегося узора, что мелькает на стенах колодца, в котором ты летишь: осень, зима, весна. Круговорот, года, праздники, свежая, знойно сухая, увядшая листва, трава, которая проклевывается, порой за один-единственный, возомнивший себя апрелем, моросящий январский день, хотя и напоминала прежде о грядущем облысении, но дарила справедливую иллюзию, будто возможно жить снова и снова, вернуться, вновь умереть и воскреснуть в согласии с путем Солнца. Жизнь — это цикл, а в противном случае она оказывается в чрезвычайной, в смертельной опасности. Словно замерзает дыхание или суета целого города. Мы видели убитый Париж. Закованный в кандалы Мадрид. Амстердам без сознания. Рим в коматозной агонии. Видели, но головы не теряли, а порой даже не чувствовали ни страха, ни отчаяния. Однако высокомерная, тесная, ханжеекая маленькая Женева с ее ксенофобской интернациональностью и светской провинциальностью значит для нас нечто большее. Она приближается к нам огромным белым морским пауком. Лодочные причалы и набережные — это челюсти и раскинутые клешни, а стягивающие устье реки мосты — каналы пищеварительного тракта, куда мы вступаем, того не понимая. Стекайтесь, стремитесь, спешите. Воодушевляйтесь. Ибо грозит, манит, грохочет с небес НАЧАЛО ВСЕХ ДНЕЙ.
