Пока влачилось царствование «короля-буржуа», люди стали относиться к нему с презрением. Аристократия не выносила самого облика столь нецарственного монарха и того, что в течение нескольких лет вынуждена была зависеть от него. Растущий класс бедноты, включая радикалов, преследовавших Карла Х, также не находил удовлетворения в правителе, который не был похож ни на монарха, ни на представителя простых людей. Банкиры, им Луи-Филипп был особенно предан, вскоре поняли, что страной управляют они, а не король, и обращались с ним все более неуважительно. Как-то перед поездкой на поезде, организованной для членов королевской семьи, Джеймс Ротшильд просто-напросто выбранил его — публично! — за опоздание. Однажды король ввел новшество, приняв банкира как ровню, теперь банкир относился к королю свысока.
В конце концов рабочие восстания, которые в свое время привели к свержению предшественника Луи-Филиппа, начали вспыхивать вновь, и король жестоко подавил их.
Что же он защищал столь яростно? Не институт монархии, к которому он относился с пренебрежением, не демократическую республику, которую не допускало его правление. Было очевидно, что он защищал не что иное, как свой капитал и капиталы банкиров — а это не тот путь, каким можно завоевать преданность граждан.
В начале 1848 года французы всех классов устраивали демонстрации, требуя реформы избирательной системы, которая сделала бы страну по-настоящему демократической. К февралю демонстрации стали более многолюдными. Чтобы поднять свою популярность, Луи-Филипп снял премьер-министра и назначил на его место либерала. Но этот шаг возымел обратный эффект: люди почувствовали, что могут свергнуть короля. Демонстрации переросли в самую настоящую революцию со стрельбой и баррикадами на улицах.
В ночь на 23 февраля толпы парижан окружили дворец. С проворством, которое застало всех врасплох, Луи-Филипп подписал отречение и в тот же вечер бежал в Англию. Он не оставил ни преемника, ни даже кандидата в преемники — все его правительство свернуло дела и растворилось, словно бродячий цирк, закончивший свои выступления в городе.
Никогда не теряй самоуважения и, когда ты один, не опускайся до бесцеремонного отношения к самому себе. Пусть цельность собственной натуры станет твоим нравственным мерилом, в большей степени основанным на строгости собственного о себе суждения, нежели на любых внешних установлениях.
Воздерживайся от неподобающих поступков из уважения к собственной добродетели, а не из-за строгой критики, навязываемой авторитетами извне. Приучись относиться к себе с благоговейным страхом, и у тебя не возникнет нужды в воображаемом наставнике Сенеке.
Бальтазар Грациан
Луи-Филипп сознательно уничтожил ауру, естественным образом присущую королям и лидерам. Он подсмеивался над символизмом величия, так как верил в пришествие нового мира, в котором лидеры не будут ничем отличаться от обычных граждан. Он был прав: новый мир, без королей и королев, определенно стоял на пороге. Он вместе с тем глубочайшим образом заблуждался, предсказывая изменения в динамике власти.
Буржуазные шляпа и зонт короля сначала забавляли французов, но вскоре стали вызывать растущее раздражение. Люди знали, что Луи-Филипп на самом деле не таков, как все они, что шляпа и зонтик были своеобразной хитростью, призванной вызвать у людей иллюзию, будто в стране вдруг наступило равноправие. На самом же деле богатство в обществе было распределено крайне неравномерно. Для французов казалось естественным, что их правитель должен быть немного актером. Даже радикал Робеспьер, ненадолго пришедший к власти во время Французской революции за полвека до этих событий, понял это, а уж у Наполеона, снова вернувшего демократическую республику к имперскому режиму, это было в крови. Как только Луи-Филипп сошел со сцены, французы показали, чего им хотелось в действительности: они избрали президентом внучатого племянника Наполеона. Он был почти никому не известен, но они надеялись, что он воссоздаст мощную ауру великого императора и загладит щекотливый прецедент с «королем-буржуа».
У людей власти порой возникает искушение примерить на себя образ человека толпы, постараться создать иллюзию, что они и их подданные или подчиненные — это почти одно и то же. Но те люди, на которых рассчитывают произвести впечатление этим ошибочным жестом, быстро раскусывают хитрость. Они понимают, что не получают при этом никаких преимуществ, все это только притворство, игра в то, что у них как будто бы общая судьба с их правителем. Единственный вариант общности, который может сработать, был найден американским президентом Франклином Рузвельтом. Он заявил, что президент разделяет ценности и идеалы с народом, даже если он в то же время остается патрицием в сердце. Он никогда не притворялся и не пытался стереть дистанцию, отделяющую его от толпы.
