— Разумеется, ее написал я! — поджал губы Шпиль, отчего его знаменитые на весь швабрский отсек усы подперли нос. Он, действительно, так свыкся с любимой книгой, что приучился искренне считать себя ее автором. — Ну так тем более, я не понимаю! Обетованцы не едят собачатину! И потом, зачем им меня доставать?! Я ведь к ним всегда хорошо относился! Даже простил, когда кто-то из них свистнул мой мольберт, пока я храбро дрался с пожарными у бассейна…
Приняв откровенно раболепную позу, Хайнрих произнес еще несколько фраз на ухо фюреру.
— Они сделали это мне назло?! — чуть не взвыл Шпиль, наливаясь кровью. — Ты уверен?!
Обер-швабр-фюрер многозначительно кивнул.
— Вот, значит, как, — скрипнул зубами Шпиль, незаметно смахнув слезу, выкатившуюся из-под повязки на глазах. — Ну, тогда все! Будет им окончательное решение их Кулинарного вопроса! Сами напросились!
Еще через пару дней верный Хайнрих подготовил пространную докладную на имя шефа.
— Это еще что такое? — удивился Шпиль, вызвав подчиненного в кабинет. За покатые потолки и полумрак, царивший там круглыми сутками, посетители прозвали его Логовом вервольфа, хоть, на самом, все было куда прозаичнее. Диктатор предпочитал сумерки, поскольку яркий свет резал пострадавшие глаза. С исчезновением Блонди повязку довелось снять.
— Материалы следственного дела по факту государственного преступления против вас, мой фюрер, вашей отважной таксы и всего Рейха, — отчеканил Верный Хайнрих. — В приложении — выводы экспертизы, протоколы допросов и вещественные доказательства.
— Похвально, — рассеянно пробормотал Грубый, поглаживая корешки толстых фолиантов слегка подрагивавшей кистью левой руки. — И каковы же, если вкратце, выводы?
— Оправдались наши самые наихудшие опасения, Экселенс, — Хайнрих вытянулся по стойке смирно, которую тщательно отрабатывал перед зеркалом в свободное от поджигательства время.
— Каким образом?! — голос Грубого разом опустился на три октавы.
— Форшмак… — вымолвив это страшное слово, обер-швабр-фюрер многозначительно умолк.
— Нет… — прошептал Шпиль через минуту, истраченную воспаленным мозгом на сведение логических концов. Его губы посинели, лицо сделалось пепельным. — А как же… — он осекся. Но верный Хайнрих понимал шефа с полуслова:
— Вот результаты экспертизы, проведенной лучшими теологами рейхс-этажа, — обер-швабр-фюрер пододвинул Шпилю пачку альбомных листов, исписанных строгим готическим шрифтом. — По мнению наших профессоров, кстати, я осмелился без вашего ведома присвоить им очередные звания гауптманов, обетованский Кашрут четко указывает животных, чье мясо запрещено к употреблению. Это свинья, верблюд, заяц и крыса. Первые три вида давно вымерли и не встречаются в Доме. Крысы процветают, но их и так едят только в случае самой крайней необходимости. Например, при длительной осаде отсека. О таксах в Кашрут ничего не сказано, Экселенс…
Слушая верного Хайнриха, Грубый взялся за волосы, смахнув украшенный рисованными черепами ночной колпак.
— Какие у тебя еще доказательства?! — прорычал он, задышав тяжело, яростно, с присвистом.
— О, их полно, — заверил обер-швабр-фюрер. — Например, вот эта пьеса. Видите?
— Швэр цу зайн а ид? — мучительно щурясь, прочел по слогам Шпиль, отодвинул кожаный переплет и выжидательно уставился на верного Хайнриха. — Что за абракадабра? Я не понимаю…
— Пьесу написал некий Алейкум Ассалям, выдающий себя за мигранта с этажа неполноценных арафатников. Но, у меня есть веские основания подозревать, что на самом деле под псевдонимом Алейкум Ассалям скрывается небезызвестный сценарист Вэалейхем Шалом. Это чистокровный обетованец работает в театре на Второй авеню…
— Опять этот проклятый Пентхаус… — процедил сквозь зубы Грубый, до боли стиснув ореховые подлокотники кресла, украшенные мастерски вырезанными свастиками.
— По нашим сведениям, — продолжал Хайнрих ледяным тоном, — именно этому, пользующемуся большим уважением соседей деятелю культуры, было поручено удостоверить кошерность блюда, о котором я вам только что доложил. Процедура, о которой идет речь — обязательное условие, если оно не соблюдено, уважающие себя обетованцы даже за стол не сядут, не то, чтобы вилки в руки взять. Проводить ее — большая честь. Однако наши теологи считают, признав форшмак годным к употреблению в пищу, как того требовали влиятельные заказчики из Биллиардного клуба, Вэалейхем Шалом пошел против совести. Поскольку, часть ингредиентов, не будучи ни свининой, ни верблюжатиной, вместе с тем, не являлись ни курятиной, ни рыбой. Разумеется, Вэалейхем Шалом не мог не знать столь очевидных для всякого обетованца вещей. Ему пришлось притягивать доказательства за уши…
— Каким образом? — перебил Шпиль. На его лицо стало страшно глядеть.
— Он вспомнил о некоем животном «хагав», неоднократно упоминаемом в Начертании, якобы полученном жильцом по имени Моше из рук самого Архитектора…
Услышав имя Моше, Грубый болезненно поморщился.
— Так вот, загадочное животное «хагав», кстати, теологи до сих пор не решили, какая именно тварь имелась в виду, числится как условно съедобное…
