— И вы — поверили? — спросил я Муллу.
— Но мы же не знали, что ваш Востоковед додумается задувать к нам вместе с воздухом споры красных мухоморов… — развел руками мой друг. — Замяткин надеялся, его регулярное употребление укрепит в нас пролетарский дух, привив неизбывную любовь к красному цвету, который для нас, арафатников, всегда был наделен особым сакральным смыслом. На последнее обстоятельство обратил внимание сам Арафат-Джихад, доблестный управдом нашего маленького свободолюбивого джамаата и великий воин. Побывав у вас в гостях по приглашению Никиты Прыщева, где его приняли как дорогого младшего брата, Арафат-Джихад, по возвращению, призвал нас во всем довериться Замяткину. Как мы могли отказать ему? Тем более, что Арафат-Джихад уверял: стройбаны — никакие не кафиры, между ними и арафатниками — много общего. Их исполинская Красная башня, которую они строят назло Пентхаусу, угодна Архитектору, твердил Арафат, иначе бы не вознеслась так высоко. Еще он говорил, будто она — ни чета Западному крылу, тут чисто внешнее сходство. В фундаменте Пентхауса — высококлассный цемент и прагматичный расчет, в то время как громадина Красноблока зиждется на Вере, почти столь же неистовой, как та, что испытываем мы. И, что каждое перекрытие Красной башни окроплено кровью мучеников вашего Джихада, бившихся с кафирами с отвагой настоящих красных мюридов, а на ее непознаваемой крыше — собственный рай, чьи двери распахнуты перед праведниками: ударниками труда. И пускай на вашем Светлом чердаке нет пышногрудых гурий, потчующих праведников пахлавой и халвой, зато там маршируют пионеры, услаждая взоры салютами, это тоже круто. Тамошние звенящие ручьи перегорожены плотинами ГЭС, вместо диковинных, усыпанных сладчайшими плодами рощ, высятся частоколами опоры ЛЭП, а жужжание миллионов киловатт в проводах заменяет соловьиные трели. Ну и что с того, сказал нам Арафат-Джихад. Архитектор дарует ту награду, которая желанна стройбанам, только и всего. У наших гурий — широкие женственные бедра и мягкие животы, у милых им ударниц — суровые лица и серпы, зажатые в ладонях вместо щербета. Ужас, конечно, но о вкусах, как говорится, не спорят. Давайте, не будем. Нам нужен конструктив.
— Мы согласились, — продолжил Мулла, — тем более, что Арафат-Джихад был во многом прав. Разве ваших Основоположников, достопочтимых старцев Карла Мракса, Фридриха Эндшпиля и Ульяна Вабанка, нельзя уподобить мудрым муршидам? Разве они не намекали вам, что самый совершенный, самый комфортабельный Чердак, возведенный с помощью могучих механизмов, не сделается воистину Светлым, пока его строители не обретут просветленного состояния души, чтобы залить помещения сиянием, которое будет исходить от них — его строителей? По-моему, именно это имели в виду Основоположники, иначе — трудно представить реализацию провозглашенного ими принципа «от каждого по способностям, каждому по потребностям» с чисто практической точки зрения…
Кивнув, я вскользь заметил, что, после Перекраски, этот завет Основоположников был реализован точечно в отношении небольшой группы бывших стройбанов, чьи гипертрофированные потребности оказались с лихвой удовлетворены за счет остальных.
— Порой мне кажется, что именно в удовлетворении их нездоровых аппетитов и состояла главная цель Перекраски. Правда, ее, по понятным причинам, не афишировали…
По губам Муллы скользнула презрительная улыбка.
— Ты говоришь о ваших живчиках, которым удалось обжать соседей? Разве остальные стройбаны не завидовали им, мечтая очутиться на их месте, чтобы, в свою очередь, заполучить все?
— Ну, допустим… — пробормотал я.
