Сегодня не возражают, завтра начнут, с этих вероломных геев станется, — думала Опричнина, массируя высокий, с крупными залысинами, лоб прирожденного мыслителя, против которого известному роденовскому — и браться нечего. Связываться с Заколоченной лоджией Опричнине абсолютно не хотелось из-за ее подмоченного еще в эпоху Застоя воздуха имиджа. Имидж Лоджии подмочил один исключительно сварливый стройбан, исхитрившийся улизнуть из Красноблока под предлогом вручения ему Шнобелевской премии. Учредивший ее знаменитый на все Западное крыло меценат по фамилии Шнобель был обладателем носа умопомрачительной длины. С тех пор Шнобелевский комитет выискивал по всему Дому жильцов с аналогичным носом, чтобы удостоить их этой почетной награды. Наш стройбан опередил других соискателей премии как минимум на корпус. Его нос был вне конкуренции. Таким длинным, что соискателя частенько принимали за Пиноккио. И сунул его этот самозваный Буратино ни куда-нибудь, а, в святая святых, режимную Заколоченную лоджию. По результатам накропал провокационный и насквозь лживый опус «Заколоченный Балкон — соглядатайский загон», в котором имел нахальство утверждать, будто лоджия используется соглядатаями для хранения превращенных в сосульки диссидентов. Их там, дескать — целые штабеля лежат, протиснуться нельзя. Естественно, это была наглая ложь, соглядатаи охлаждали в лоджии пивко, но, подлым измышлениям носатого стройбана-перерожденца поверили. Плод его воспаленной фантазии так прошиб доверчивых обывателей Западного крыла, что у них вошло в дурную привычку пугать Заколоченной лоджией свою непослушную детвору, становившуюся все более невменяемой из-за долгого сидения у экранов Кривоговорящих зеркал.
— Ну, погоди, — бывало, шипели рассерженные мамочки чадам в уютных квартирках лапшистов, лягушатников и наглосаксов. — Будешь и дальше таким негодником, и к тебе в Рождественскую ночь, вместо доброго дедушки Санты с этажа бенилюксусов, явится злобный бородатый соглядатай в красном тулупе. И, вместо подарочного альбома с лизергиновыми марочками для юных психонавтов, получишь ты срок в Заколоченной лоджии по заочному приговору ОСО.
Говорят, сомнительный педагогический прием срабатывал исправно, правда, подвергшихся ему детишек доводилось впоследствии лечить от энуреза. Конечно, последний факт не получил в Западном крыле широкой огласки, напротив, маркетологи компании «ПРОХОР & ГЕЙ», специализирующейся на выпуске памперсов, сделали крупные инвестиции в распространение новых тиражей «Балкона» среди жильцов.
Соглядатаи были в ярости, но сделать ничего не могли, поскольку сварливый Шнобелевский лауреат, издав «Балкон», спрятался в хорошо охранявшейся квартире швейцаров, а чуть позже, перебрался еще дальше — в Пентхаус, под защиту пожарных Мамы Гуантанамамы, и выковырять его оттуда для отправки в оплеванную им Лоджию, было никак нельзя. Поэтому, пока в Западном крыле раздувалась мощная волна массовой истерии среди обывателей в отношении бытующих в Красноблоке изуверских порядков, соглядатаи помалкивали, делая вид, будто ни скандалиста, ни описанной им Лоджии нет в природе. Провели по свою сторону ССанКордона несколько вялых митингов протеста против злостных инсинуаций и необоснованных нападок, не уточняя, в чем их суть, и точка. Стройбаны, по привычке, обошлись без неудобных вопросов к руководству. Никто из них, разумеется, не читал клеветнического опуса, за это занятие, кстати, светил срок, но, раз надо, так надо. Дисциплинированно сделали вид, будто их тошнит от выкрутасов подлого клеветника, и разошлись по стройкам.
Тем не менее, репутация Лоджии оказалась сильно подпорченной. И, когда началась Перекраска, нашлись горячие головы, призывавшие окончательно заколотить ее, заложить кирпичом и даже обрушить, чтобы никого там больше не мучали холодом. Еще в ней предлагалось открыть Музей преступлений соглядатаев против общественности. Оба предложения в конце концов не прошли. Под сугробами Лоджии обнаружились ржавые газовые вентили неизвестного происхождения, по всей видимости, оставшиеся от протожильцов. Открытие пришлось очень кстати. Западное крыло остро нуждалось в газе, Опричнина — в импортной дыхсмеси, чтобы снабжать стройбанов, не забывая о себе. Разговоры о злодеяниях, совершенных в Лоджии соглядатаями, быстро вышли из моды.
— До поры, до времени, — вздыхала Опричнина, не тешившая себя иллюзиями насчет забывчивости управдомов Западного крыла. — Это у наших стройбанов — девичья память. Чего не скажешь о членах Биллиардного клуба. Все припомнят, гандоны штопанные, гей-бильярдисты анальные, если надумают под свой Гадский трибунал отдать, как Слободана Милошевича, не к столу будь сказано, конечно…
Вышеупомянутого Гадского трибунала Опричнина опасалась значительно меньше Мамы Гуантанамамы, и, тем не менее…
— Тоже не фунт изюму, — маялась она.
Что до трибунала рано или поздно дойдет, если Опричнина откажется служить цоколем Западному крылу, особых сомнений не было.
— Устроят цветную революцию, опять придется пластику делать…
