5/4 накануне тишины полностью

— Я никогда не буду больше курить! — захлёбывалась она, не утирая слёз. — Тебе назло! Прямо с утра. Всем — назло! Назло я буду хорошей… И пить вино не хочу. Никогда не будет по-вашему!

Цахилганов сделал шаг. Ему захотелось прижать дочь к себе. Но она подстерегла его движенье с чуткостью дикой кошки и отпрянула.

— Глупая! Я танцевал с этой тётей, и мы не удержались на ногах. Только и всего. Нам просто было очень жарко…

Степанидка басовито ревела, отставляла сигарету в сторону

— чтобы не забрызгать,

а, выдохнув дым,

принималась басить с новой силой,

то кашляя чуть не до рвоты,

то звучно сморкаясь в пододеяльник:

— Уй-ди-и-и…

— Ну, хочешь? Ради тебя я брошу её. И ради мамы. Всё это несерьёзно. И знать об этом никому не надо. Ты — взрослая девочка. Давай-ка в ванную, тебе надо промыть желудок.

— Подавись своей ванной… Пошёл вон, — равнодушно сказала она, сдержав рвотный позыв, словно и не плакала только что. — Ты не отец. Мне. А просто так… Козлотур.

— Какие у хищных птиц — птенцы?.. — не мог одолеть он Любиного вопроса, склоняясь над ней. — От двух стервятников, точно, рождаются чистопородные стервятники. А от всяческого смешения пород…

Почему она сказала — «ублюдки»? Из множества ругательств в адрес таких, как Цахилганов, розовая Горюнова когда-то выбрала это — «ублюдки». Почему?

«Ублюдки!» — снова кричала в его памяти розовая Горюнова. И полуобнажённое тело её наливалось всё более яркой неприятной краснотой.

Он сел в барыбинское продавленное кресло и вспомнил картину Ван Донгена «Я и моя жена». Старец величественный, будто праотец, с парящим сильным взором, прозревающим ход светил, иссохший, пережегший себя в дух — и молодая краснотелая женщина с кричащей мясной плотью. И они сидят,

обнажённые и такие разные,

на одном земном шаре.

«Я и моя жена»…

Но вишнёвотелая голая Горюнова

сидит на земном шаре

рядом с очкастым метеорологом,

сжимающим на своих острых жёлтых коленках

папку из дерматина…

И метеоролог — обнажённые мощи в очках — вдохновенно прозревает ход воздушных потоков, сощурив крупные от диоптрии глаза. А она болтает шёлковыми бордовыми ногами во вселенной,

взвихривая ступнями

всё новые и новые, новые галактические смерчи…

Она взвихривает магнитные смерчи,

приводящие в безумие воздушные потоки,

за которыми не успевает уследить сквозь очки

её старательный муж.

И метеоролог совершает, совершает очередные ошибки в прогнозах —

он, определённо, вывихнет шею, следя за смерчами, а намагниченное человечество сойдёт с ума от психических своих неадекватов…

Но кричит она оттуда — Цахилганову!

Голая Горюнова, восседающая на земном шаре

с голым рогатым метеорологом,

кричит ему — «Ублюдки!»,

вместо того, чтобы утирать носы своим простуженным двойняшкам.

Почему она кричит — «ублюдки»?!!

И где тогда сидит во вселенной он, Цахилганов?

Ах, да. Он — в реанимационной палате.

Он сидит возле своей жены. А не валяется дома с пресловутой Горюновой. И не занимается её ярким,

багровым телом.

И не попивает багровое вино неизвестной марки из новой, прихваченной в магазине походя, литровой интересной бутылки — интересной, но беспородной,

— а — ведь — мог — бы — в — магнитные — дни — будь — он — этим — самым…

— …Что вы хотите? Они же, все трое — ублюдки! — увесисто сказала про Цахилганова, про Сашку и про Мишку Барыбина, своего сына, эта самая поджарая Ксенья Петровна,

резкая на правду.

Показала на них рукой, прожгла нестерпимо-ярким взглядом — и отвернулась. Мать Цахилганова даже перестала плакать. И тоже закурила, вытащив папиросу из чужой пачки «Беломора» мягким, почти вкрадчивым, движением.

— Марш отсюда! — сказала парням Ксенья Петровна беспрекословным своим, многоопытным тоном хирурга-полостника. — Чтобы я не видела здесь ваших гнусных рож. Пошли вон! Все трое!

Они перестали топтаться у порога и исчезли было. Но Сашка…

— он — тем — и — был — хорош — что — умел — мрачное — превращать — в — смешное — тяжёлое — в — лёгкое — страшное — в — забавное — он — беззаботный — и — бессовестный — нужен — был — всем — в — этом — беспощадно — серьёзном — мире — всем — кому — плохо —

Сашка сказал:

— Стоп!

— Назад! — распорядился Самохвалов на лестничной площадке, повертев весёлой своей головой. — Надо узнать, что им известно. А вдруг Марьяна наговорила про нас меньше, чем больше? Назад…