— Ну, по тебе-то их очень хорошо видно, несоответствия психические! — остановился Цахилганов перед внезапно захлопнувшейся дверью. — Свести Любино заболеванье к моим изменам — разве не бред? Хм, потаскухи… При чём тут потаскухи?!
Они вытеснили Любовь из жизни…
Деревянный пол был влажен от недавней уборки, и в палате горел только ночник.
Цахилганов склонился над женой.
Как тихо стало за окном. И Любовь спит, раскинув руки, прилежно повязанная кем-то заново белым платком с буквами «РО», спит — уже под двумя — сиротскими байковыми одеялами. Он мог бы сделать всю её жизнь счастливой. Не сделал. Теперь Цахилганов боится оставаться на этом свете без неё — и в ещё большей степени боится последовать за ней… Страх этот — противный, неотвязный, тёмный, удушающий страх — ад…
К концу ночи ожидаются новые вспышки на Солнце.
— …Господи! Почему Ты не убьёшь меня совсем? Сразу?
— …Не надо мне вечной жизни — я прошу только вечного небытия.
— …Почему Ты оставил меня без милости своей,
себе самому
на растерзанье?
Мёртвые сперматозоиды — какая чепуха… Столь малое наказанье никак не облегчает души.
Мало этого, мало!..
— Где она? — проговорила жена. — Её нет!.. А там… Там… Ты видишь?..
Две лёгкие озабоченные складки возникли — и исчезли в углах губ, трогательно дрогнувших на мгновенье. И лицо обрело выраженье удивлённое, загадочное, почти радостное. Что же такое хорошее привиделось ей, в мире её наркотических, обезболенных видений?
Цахилганов вздохнул — от того, что ему захотелось невозможного: снова увидеть впервые маленькую тёмную её родинку под мизинцем ноги,
и обрадоваться этой родинке опять так же,
и целовать тайно, украдкой, это тёмное пятнышко,
принадлежащее ему одному.
— Люба… Если бы мы умерли с тобой этой ночью вместе?.. — тихо напрашивался он на смерть, обнимая с лаской казённые одеяла,
и замер,
ожидая ответа.
Вечер, вечер.
Скончался ещё один день их жизни.
Скончался в реанимации…
И можно, можно не длить эту муку. А попытаться исчезнуть прямо теперь. Нырнуть в обезболенное небытиё насовсем, чтобы ничего уже и никогда не решать.
Ведь полно же здесь,
таких успокоительных препаратов,
которые при передозировке
способны освободить человека от жизни.
Эти препараты — рядом, в палате. Потому что примерно такими освобождают Любовь от боли…
…Слышишь, Патрикеич? Вот так я смогу решить все вопросы разом! Все вопросы, которые ваше поколенье передо мною, душевно разрушенным, поставило. А именно — сбежать из страшного, надвигающегося времени в смерть. Перелиться душой в благословенное Ничто — в «
Как крыса, я хотел бы сбежать из эпохи неумолимо надвигающегося лагерного капитализма — в небытиё!
В небытиё,
из лагерного капитализма…
— Многие… побегут… — ответил Дула Патрикеич озадачено, словно сидел здесь всё это время и слушал его мысли. — А куда деваться? Деваться будет некуда. Так что, думай, сынок, пока не поздно. Думай — ты!..
Но розовое тело барахтающейся на диване Горюновой возникло перед ним — гораздо более розовое, чем в действительности. Оно было сейчас даже ярче резиновой кожи надувных женщин —
— Она давно не появлялась. Птица, — заговорила Любовь быстро и возбуждённо. — А теперь… Должна. Я чувствую. Здесь. Она.
И пространство тут же показало на миг холодное фарфоровое лицо Ботвич с короткой чёрной чёлкой —
— Когда она пропадает, она высиживает птенцов… Эти её птенцы — они будут такие же? Свирепые?.. Безжалостные — или другие? — вяло спрашивала Любовь.
